Фарс

Ощущение лёгкости кажется непривычным. Лёгкости в теле и на душе. В теле — потому что, чёрт возьми, он стал легче аккурат на ноги по середину голени. Что до второго… Рикия смотрит на своё отражение в зеркале и приглаживает слегка встопорщившиеся волосы, которые не иначе как чудом не выпали окончательно от событий недельной давности. Камень, который упал с души, прокатился по склону, круша и сметая всё то, что Рикия выстраивал с младых ногтей. И этот изувеченный горизонт по-своему красив. Кажется, Рикия начинает ценить эстетику разрушения. Сегодня предстоит важный шаг. Сегодня Армия перестанет существовать в своём старом облике и переродится в Освободительный фронт, с новыми целями, под новым командованием. Всё из-за мальчишки, которого он недооценил. Всё для мальчишки, от алого взгляда которого цепенеет тело и путаются мысли. Который ни на секунду не идёт из головы последние семь дней. Рикия шумно вздыхает и дробно стучит в дверь. Терпеливо ждёт недовольного «если что-то надо — заваливайся». И заваливается. Шигараки, уже привычно невыспавшийся и взъерошенный, сидит в кресле и здоровой ногой отпихивает от себя пытающегося застегнуть пуговицу на рукаве робота-ассистента. Ещё два ассистента, видимо, смирившись со своей судьбой, нарезают круги друг за другом в углу, уже даже не пытаясь поправить его одежду. Слепяще-белая рубашка, похоронно-чёрный костюм. И красные кеды. Вернее, один кед — левая нога скрыта лангетой и иммобилизатором от ступни до середины бедра. Довольно… эпатажное сочетание, если разобраться. Но в плане обуви Шигараки оказался непреклонным. Никаких компромиссов, никаких оксфордов. Красные кеды двадцать четвёртого размера. — Выглядишь презентабельно, — приветствует его Рикия. Скорее странно. Слишком юный, слишком неправильный. Костюм сидит идеально, но Шигараки всё равно выглядит подростком, нацепившим отцовскую одежду. Повязки скрывают его лицо почти полностью. Повязки, длинная чёлка и неестественно-серая, но несомненно настоящая человеческая кисть. Которую Шигараки откладывает в сторону, на подлокотник кресла, и удостаивает Рикию тяжёлым неприязненным взглядом. Если бы не странные шрамы, испещрившие кожу вокруг глаз, Шигараки был бы очень хорош собой. Сейчас же он больше похож на куклу — сломанную и проклятую, завораживающую своей изувеченной красотой и чистой, незамутнённой ненавистью к роду человеческому. — Выглядишь стрёмно, — парирует Шигараки. Глаза у него совсем больные, красные и воспалённые. После их памятного боя он беспробудно спал почти двое суток. За это время его успели немного подлатать. Ровно настолько, чтобы его состояние перестало представлять серьёзную угрозу для жизни — внешних повреждений по-прежнему оставалось столько, что врачи разводили руками и просили дать побольше времени, потому что с такими объёмами работы даже лечебные причуды не особо помогали. Верный Спиннер, по-видимому, самопровозглашённый телохранитель Шигараки, почти неотрывно находился в отведённой ему комнате, угрожающе шипя и порываясь прирезать каждого, кто осмеливался потревожить хрупкий сон драгоценного лидера. На этой почве Рикия со Спиннером как-то повздорил. Оба немедленно получили нагоняй в виде полусонного бормотания Шигараки, который осыпал их проклятиями, немедленно вышли — вернее, в случае Рикии, выехали — за дверь и продолжили препираться уже в коридоре. В результате препирательств родилось название для новорожденного объединения Лиги и Армии. — Увы, увы, годы никого не красят, — Рикия разводит руками и сокрушенно качает головой. — В общем-то, я пришёл отдать несколько вещичек… Шигараки делает нетерпеливый жест ладонью, недовольно шипит — от неловкого движения на свежих повязках проступает кровь. На его правой руке вовсе не осталось кожи — голое мясо и сухожилия, как в анатомическом пособии. На руке, на плече, на груди — кое-где кожа висела клочьями, лохмотьями, и врачи потратили немало времени, избавляясь от её остатков и напыляя синтетическую кожу, чтобы ускорить заживление. Да. Руки. — Завершающие штрихи, — поясняет Рикия, доставая из скрытого отсека своего трёхколёсного трона солидный деревянный футляр. Негоже символу освобождения, новому лидеру, держащему в своих руках власть над тысячами людей, иметь ограничения в плане рук. Как бы иронично это ни звучало в отношении Шигараки. — Позволишь? Шигараки несколько секунд с сомнением смотрит на содержимое футляра, ещё раз пинает печально пискнувшего робота и протягивает руку. Рикия осторожно прикасается к его искалеченной ладони. От левой кисти осталось меньше половины — от запястья до безымянного пальца сплошь свежий широкий шрам, ещё недавно бывший открытой кровоточащей раной. Рикия нанёс ему эту рану своими руками. От этой мысли в животе прохладно и скользко сворачивается кольцами странное, полузнакомое-полузабытое чувство, давать определение которому Рикия малодушно не хочет. Шигараки недовольно кривит губы. Сейчас, когда он спокоен, когда адреналин не пережигает всё, он чувствует боль. И упрямо отказывается принимать обезболивающие, до седых волос пугая пытающихся его увещевать врачей. Изящный обсидианово-чёрный протез похож на дизайнерскую перчатку. Он выглядит скорее как причудливый аксессуар, чем как, собственно, протез. Рикия осторожно затягивает ремешки фиксаторов. У Шигараки очень тонкие запястья — кажется, надави чуть сильнее — сломаются. Запястья, шея, щиколотки — весь он худощавый и обманчиво хрупкий. Желание прикоснуться к болезненно-бледной коже пульсирует в висках и кончиках пальцев, навязчивое, ноющее, похожее на зуд. — Как тебе? — севшим голосом спрашивает Рикия, поправив фиксатор на запястье. Это протез, господи, это же протез, он не должен смотреться так интимно. — Сойдёт, — Шигараки на пробу двигает ладонью, пытается согнуть пальцы. — Да. Сойдёт. У Рикии в горле Сахара, а в голове — космический вакуум. И тихий, но от того не менее назойливый писк. Что? Откуда?.. Один из роботов-ассистентов, не иначе как решивший завершить свой земной путь, вьётся вокруг кресел и протягивает коробочку с галстуком. Да, разумеется. Презентабельность. Дресс-код. Рикии даже в какой-то степени интересно, в каком виде появится Лига. Пока ещё Лига. Шигараки несколько секунд смотрит на узкий чёрный галстук, а Рикия смотрит на Шигараки. — Как это завязывать? — вопрос закономерный и, в общем-то, ожидаемый. Едва ли Шигараки приходилось носить костюмы. — Позволь мне, — предлагает Рикия, проглотив целую вереницу образов. Воображение примеряет на Шигараки разные одежды, как на бумажную куклу. И снимает их вовсе, дорисовывая все шрамы и увечья, какими должна быть испещрена светлая кожа. Шигараки молча отдаёт ему галстук и с шумным вздохом откидывается на спинку кресла. У Рикии пальцы дрожат так, что шелковистая полоса ткани едва не выскальзывает из рук. Нет, в таком состоянии он не потянет ни тринити, ни уж тем более элдридж… Хотя они бы и не подошли, Шигараки можно назвать эпатажным, но всё же это проявляется в другом. Здесь лучше придерживаться классики. Да, классики… Шигараки невысокий и худощавый, с какой стороны ни взгляни — миниатюрный, и ему не пойдут крупные узлы. Сердце колотится одновременно под горлом, в животе и в паху. Рикия чувствует себя кальмаром. Он смотрит на шею Шигараки, почти неправдоподобно-белую, с красноватыми полосами уже заживающих глубоких царапин, и хочет её коснуться не только случайно, не мимолётно, а… Рикия чувствует как от сухости горло идёт трещинами, и как начинает биться жилка на виске — там же, где темнеют два пятнышка, от которых при других обстоятельствах по коже начала бы расползаться клякса его причуды. Но то, что он испытывает рядом с Шигараки — не стресс, не злость, не страх. Их Рикия мог бы преобразовать в энергию — он мог бы преобразовать в энергию многие сильные чувства, но не благоговение, не вожделение, не похоть, от которой сводило бы пальцы на ногах, если бы у него ещё были ноги. Рикия разглаживает аккуратный полувиндзор и заставляет себя успокоиться. Успокоиться. Успокоиться. Дышать. Отъезжает на метр, чтобы не мешать, и продолжает повторять про себя бесполезную мантру. Шигараки со скучающим видом смотрит на своё отражение в огромном зеркале, занимающем значительную часть противоположной стены. Ему не идёт такой дресс-код. Он выглядит слишком, чудовищно, преступно юным. Все три робота, скооперировавшись, подносят пальто, и Шигараки смотрит на пушистый меховой воротник с таким видом, будто тот нанёс ему личное оскорбление. — Серьёзно? Мы же даже из здания не выходим, — Шигараки брезгливо трогает мех и отдергивает руку. — Колется. Он похож на ребёнка, которому не нравится слишком тёплый колючий свитер, и Рикия чувствует себя чудовищно-старым, а ещё — законченным извращенцем, а ещё — совершенно безнадёжным. — Будет прохладно, — с безграничным терпением поясняет Рикия, стараясь не думать о том, как выглядел бы Шигараки, будь на нём только это пальто и ничего больше. Не думать. Не думать. — Я в костюме, — Шигараки тянет себя за галстук и недовольно кривится. — Как в этом вообще не варятся заживо? Как люди вообще такое носят? — Холл очень хорошо вентилируется, — оправдывается Рикия. Он почти всю свою жизнь провёл в костюме, ему не понять… А Шигараки, видно, решив не тратить силы на бессмысленный спор, набрасывает пальто на плечи, на манер мантии. Всё правильно, королю — мантию с меховой оторочкой. Рикия заставляет себя вернуться к мыслям о деле. — К слову, о холле… Тебе не нужно будет много говорить, достаточно будет просто объявить новое название. Но на всякий случай я подготовил шпаргалку. Ознакомься, пожалуйста. Шигараки почти выхватывает из его рук протянутую бумажку, пробегает глазами по аккуратным строкам. Скептически фыркает. — Давай уже закончим с этим фарсом. — Фарс ещё впереди, придётся потерпеть. Шигараки недобро скалится в ответ. На самом деле он едва приподнимает уголки губ, но взгляд остаётся колким и неприязненным, и Рикия чувствует, как капля пота стекает по виску, по щеке, по шее, и впитывается в ворот рубашки. Эта улыбка обещает ему все муки ада. Шигараки не смотрит на него, а Рикия не может отвести взгляд от родинки под губой. Сперва это казалось горячечным бредом, вызванным кровопотерей и лошадиной дозой обезболивающих. Затем — одержимостью. Манией. Он болен Шигараки Томурой, заразился им, сам того не осознавая, инкубационный период пролетел в считанные дни, и теперь он болен, неизлечимо и, вероятнее всего, смертельно. Всё, что связано с Шигараки — смертельно. Рикия многое бы отдал, чтобы увидеть Шигараки Томуру другим. Чтобы его голос звучал прерывисто-хрипло, чтобы на бледном лице играл румянец, чтобы дыхание было сорванным и неровным, чтобы мучительно кусал припухшие обветренные губы, чтобы дрожал и метался, боясь схватиться за что-либо, чтобы он скулил, стонал, кричал… Мальчик наверняка неопытен, Рикия в этом уверен. О нет, Шигараки никогда и никого не подпускал к себе так близко, он для этого слишком замкнут, слишком ненавидит людей. Всех, кроме Лиги, которую считает не то своей семьёй, не то своей стаей. Своими. Он делит мир на «своих», достойных жизни, и всё остальное, всё, что достойно только разрушения, чуть раньше или чуть позже, и Рикия точно знает, к какой категории принадлежит он сам, но надеется попасть хотя бы на границу. Господи, это мальчишка, который почти в три раза младше него, который одним прикосновением оставил в руинах полгорода, который… Рикия тяжело сглатывает перекрывший горло ком слюны и снова поднявшего голову горячего, липкого чувства. Ком падает куда-то в желудок, тяжёлый и жгучий, как шар раскалённого свинца. Растекается по телу кислотой, магмой, ядом. Он отсёк свои ноги, чтобы остановить разрушение, но процесс уже запущен, пусть даже не физически. Рикия чувствует как Шигараки разрушает его изнутри, разрушает само его существо… И Рикия не хочет этому сопротивляться. Шигараки опирается на услужливо поданный одним из роботов костыль, поднимается на ноги с заметным усилием. — Пусть вынесут кресло, — его голос больше похож на презрительное шипение, но Рикия почти уверен, что это от боли. Врачи не рекомендовали Шигараки не то что ходить — даже подниматься с постели, но он абсолютно не был настроен к ним прислушиваться. — Я не собираюсь там стоять. — Уже всё подготовлено, не беспокойся. Рикия никогда не грешил недостаточной подготовкой и непродуманностью деталей. Кроме одного раза. Неделю назад. Шигараки не должен быть в состоянии даже просто стоять, но он держится на гордости и упрямстве. На гордости, упрямстве и своих целях — и Рикия почти уверен, что не только сейчас, но и всю свою жизнь. И это одна из тех черт Шигараки, которые вызывают у Рикии огромное уважение. Восхищение. Шигараки вызывает у него слишком много эмоций и чувств, которые он не испытывал очень давно. — Куда идти? — голос Шигараки резко выдёргивает его обратно в реальность. Да, разумеется. Пора идти. — Я проведу. Рикия возвращает на лицо дежурную деловую улыбку и направляет свою высокотехнологичную, но всё же инвалидную коляску к лифту. Пора начинать фарс.