С каждым вздохом

      Тихие вздохи заполняли всё пространство. В сумраке сегодняшней ночи лишь лунный свет падал внутрь сквозь окна, скользя по паркету спальни, касаясь поверхности шёлковых простынь кровати, остановливаясь на узкой спине омеги. Свет игрался на его коже, с каждым движением лаская покатые плечи, лопатки, поясничные ямочки. Крепкие руки альфы сильно придерживали омегу за бёдра. Длинные грубые пальцы скользили по мягкой коже, надавливая на особенно чувствительных местах, и остановились на упругих ягодицах парня, сжав их и слегка царапая своими короткими ногтями. Послышался тихий и нетерпеливый вздох, и горячий воздух опалил ухо Кима, который не переставал всё это время целовать горячую кожу, пока Кёнсу вновь и вновь двигался на нём. Липкий пот стекал с виска омеги, а полуприкрытые в удовольствии глаза завораживали. Приоткрытые пухлые губы так и манили вернуть всё своё внимание к ним. Чонин не отказал себе в удовольствии, и, приподняв голову, он прикусил чужую нижнюю губу, оттянув её на себя. Кёнсу захныкал то ли от удовольствия, то ли от неожиданной легкой боли на чувствительной коже, но прижался ближе, стирая все границы между ними. Сокращая и так мизерное расстояние, ртом ловя так нужный ему воздух. Чонин ловит каждый его порывистый выдох, горячие стоны, слова, что не перестаёт шептать Кёнсу, подаваясь вперёд, ускоряя хаотичные движения. Пальцы омеги скользнули от крепких плеч Кима вверх, прихватывая короткие волосы на затылке, оттягивая, припадая к чужим губам своими ещё нетерпеливее. Языки сплетались вместе. Становилось и вовсе душно. Чонин не мог остановиться. Хотелось вот так… вместе. Целую вечность. И даже больше.       — Люблю тебя… — порывисто шепчет Ким куда-то в подбородок Кёну, смазано целуя, улавливая краем уха громкий стон омеги и собственное имя, замеревшее на чужих губах. Кёнсу откидывает голову назад, теперь полностью вглядываясь в глаза своего альфы, движения на мгновения становятся слишком нежными, медленными и осторожными. Кён проводит пальцами по подбородку и щеке Чонина, щекоча кожу, и улыбка замирает на уголках его пухлых губ. Свет всё ещё играет за его спиной, но он будто скрылся, делая момент более скрытным, интимным… Момент только для них двоих.       — Я люблю тебя… — мягко шепчет Кёнсу, и его глаза, кажется, сияют ярче. Чонин не может однозначно ответить, заслужил ли он До Кёнсу в своей жизни. Даже сейчас он рядом. Он любит его. И каждый раз, когда он слышит эти слова от омеги, сердце до боли сжимается в груди, и он и представить не может, сколько любви таится в нём к нему. Чонин целует более напористо под порывами чувств, что кипят внутри. Он ловит каждый вздох, выдох, стон Кёнсу, до тех пор, пока разгорячённое тело омеги не обмякает в его руках, а он, резко выдыхая, не кончает.       Кёнсу поглаживает его спину, проходясь подушечками пальцев по смуглой коже, ссутулившись и устало опустив голову на плечо Чонина. Он оставляет на щеке альфы мягкий поцелуй, прежде чем перекатиться на другую сторону кровати, всё ещё прижимаясь к альфе, и уснуть с беззаботной улыбкой на лице.       Кёнсу недовольно бубнит себе под нос, ощущая, как что-то щекочет его шею. Он хмурит брови, чувствуя мешающие лучи солнца на своём лице, что не дают нормально поспать. Он хмурит брови, переворачиваясь на бок. Едва щекочущее движение на шее становится более ощутимо, и уголков губ касается нежная улыбка, когда Кён понимает, и чувствует, как мозолистые пальцы Чонина нежно проводят по скулам, щеке, шее, опускаясь к его голым плечам. Кён ощущает, как дрожь проходит сквозь тело от чужих незамысловатых движений, и медленно приоткрывает глаза, пару раз проморгавшись. Встретившись с насмешливым взглядом Чонина, он улыбается шире, и он не может сдержаться, когда руки сами тянутся к другому, а сердце быстро бьётся под шум тёплых мыслей.       — Как спалось? — с довольной улыбкой и с искорками в глазах спрашивает Кёнсу, прижимаясь ближе к его боку, носом утыкаясь в ключицы своего альфы, вдыхая его невесомый аромат. Он прикрывает на мгновение глаза, полной грудью вдыхая чужой запах, тепло чужого тела…       Не каждый их день начинался с этого. И Кён пытается взять всё от сегодняшнего утра. Он останавливается глазами на расслабленном лице Чонина, а сердце пропускает удар, стоит вспомнить про тот день полтора года назад, который он хотел забыть как очередной страшный сон. Оставить в прошлом. Не вспоминать. Но тот день оставил за собой большой шрам в чужом сердце. Оставил след, из-за которого мучаются теперь двое сердец. Кёнсу смотрит в сторону Кима, и страх того, что тот снова тревожится, думает о чём-то неправильном, заглушает всё позитивное. Он хочет, чтобы Ким всегда улыбался. Чтобы в эти секунды он повернулся к нему и подарил одну из своих ободряющих улыбок, о которые грелся мыслями Кёнсу, когда у него что-то не выходило в жизни, ища поддержки и всегда её получая. Теперь его очередь,  — думает Кёнсу. Теперь его очередь дарить ободряющие улыбки. Его очередь заставлять другого подняться, избавиться от непрошенных мыслей. Быть собой, как когда-то. Начать снова жить. Он хочет дать большее и каждый день борется. Уже долгое время они борются вместе. Но…       Кён снова прикрывает глаза, мягко прижавшись губами к плечу Чонина, проведя пальцами по его груди, обнимая и устраиваясь под боком ближе. Он хочет всеми силами стиснуть его в своих объятиях. Укрыть от реальности. Быть опорой. Но проблема в том, что этого хочет для него Чонин. Желает всем сердцем… Кёнсу видит это в его взгляде, жестах, в каждом признании. Он видит то отчаяние, что затопляет мысли и разум альфы, когда он смотрит так виновато, иногда будто прося извинения. Мысли становятся более хаотичными, одна за другой льются в чужом сознании, и Кён видит, как иногда и вовсе глупо, по его мнению, когда Чонин считает себя обузой, неожиданно свалившейся на хрупкие плечи Кёнсу. Омега готов ударить его каждый раз за такие слова, и он не перестаёт ворчать на Кима, каждый день показывая свою любовь. Каждый день проводя вместе как последний. Кёнсу видит в его взгляде, как медленно наполняется его терпение. Как мысли не отпускают сердце Чонина. Как он всё так же желает отдать всё Кёнсу, но не может. Не может, ведь уже почти второй год, как он прикован к инвалидной коляске и не может, возможно, и не хочет отпустить прошлое…       — Ладно-ладно, не двигайся. Подожди… — тихо посмеивается Кён, пытаясь осторожно сбривать чужую щетину. Ким приподнимает подбородок, ощущая, как пальцы Кёна, не замечая этого, крепко стискивают его скулы, чтобы тот не двигался, и так же осторожно ведёт бритвой в другой руке под подбородком. Чонин слегка наклоняет голову в сторону, смотря, как старательно Кёнсу пытается всё сделать осторожно. То, как он сосредоточен на своём деле, не замечая, что за ним так пристально следят. То, как он боится сделать резких движений, поэтому всё ещё крепко стискивает, чтобы нечаянных резких движений не сделал сам альфа. Чонин улыбается картинке, что вырисовывается перед его взором. Тепло плещется в его глазах. Он продолжает смотреть на Кёна, благословляя тот день, когда встретился с ним. Тогда ещё только начавший свою карьеру, подающий большие надежды спортсмен зашёл в одну из пекарен, где в то время работал весьма симпатичный пекарь, который лишь одним своим хмурым взглядом заставил сердце забиться быстрее. Чонин улыбается шире, думая, вспоминая, как продолжал приходить, чтобы хоть мимолётом увидеть язвительного симпатичного пекаря, и когда тот ответил согласием на свидание, Чонин считал себя самым удачливым человеком в мире.       До сих пор считает.       — Всё, — резко выпрямил спину Кёнсу, всё ещё сидя на краю ванны, звонко чмокнул только что гладко выбритый подбородок, прикасаясь в нежном поцелуе к губам.       — Я бы и сам смог… — тихо шепчет Ким, всматриваясь в глаза Кёна.       — Я знаю… — выдыхает следом омега, мягко улыбаясь, пытаясь сдержать улыбку. — Знаю, — снова повторяет он гораздо тише, почти выдыхая лишь одними губами. Кёнсу знает. Знает как никто другой. Но не может не насладиться этими минутами вместе. Он боится отпустить от себя Кима хоть на мгновение. Страх пожирает омегу всё время. Сердце, кажется, до сих пор загнанно бьётся по углам тесной клетки, когда он вспоминает себя в тот день. Он думал, что потерял. Потерял Ким Чонина в своей жизни. Он слышал, как на заднем плане кто-то говорил о погибшем водителе машины, а сердце, казалось, перестало биться. Кёнсу не хочет вспоминать, но и не может отпустить прошлое. И не только он. Он бы многое дал, чтобы сделать шаг вперёд вместо того, чтобы застрять мыслями о том дне и его последствии.       — Я приготовил завтрак, — направляясь в сторону кухни, проговаривает Кён, будто пытается заполнить пустоту мыслей и дома. Они всё также держатся друг за друга, но дом больше нельзя было назвать прежним. Он будто вмиг потерял все краски. И лишь мгновения, такие вот мгновения, как вчерашняя ночь и сегодняшнее утро в ванной, возвращают их тепло. Возвращают чувство, что сердце наконец дышит. Временно, но оно дышит и в унисон с чужим. Кёнсу боится потерять и эту часть «их». Боится, что больше не будет «нас». Больше не будет так горячо обожаемых «я люблю тебя». Словами или без. Не будет тёплых улыбок в сторону друг друга. Не будет очередного брошенного «доброе утро» в объятиях друг друга. Не будет Чонина в жизни Кёнсу и Кёнсу в жизни Чонина. Страхи, страхи и ещё больше переживаний. Кёнсу устал от своих же мыслей. Устал постоянно переживать, думать. Из-за этого он перевёлся на другую работу. Оставил место пекаря, покинув. Он не хотел работать там, где оставалось время на раздумья, которое отнимало почти всё его свободное время. Он устроился туда, где собственные мысли задвигались на второй план, а всё его внимание было приковано к чужим страхам и переживаниям. Работа была тяжёлой, но Кёну всё устраивало. Особенно короткие рабочие часы.       Кёнсу быстро переодевается, желая Киму хорошего дня, и выходит из квартиры, говоря, что скоро вернётся. Он каждый раз повторяет эти слова, хоть и Ким прекрасно знает, когда именно вернётся Кёнсу. Это не скоро, но он возвращается. Каждый раз Ким боится, что больше не услышит хлопка двери, того, что останется в пустоте. Но иногда, в моменты, когда он снова вспоминает прекрасную улыбку Кёнсу, направленную на него, его каждый завтрак по утрам, обед и ужин, каждый его игривый взгляд, ворчание, язвительность… он хочет, чтобы Кёнсу не возвратился. Он хочет, чтобы Кёнсу начал с чистого листа. Без него. Что он может ему дать? Что? У них больше не будет тех планов, что каждый раз так смешливо и гордо выговаривал Чонин на свиданиях. Когда только они съехались. Когда знакомились с родителями друг друга. Когда видели фотографии себя маленьких и думали о детях. Горькая улыбка красит уста, и он насмешливо смотрит на своё отражение в телевизоре, говоря себе, что этого нет и не будет.       Пустоту стен их квартиры заполняют голоса из динамиков телевизора. Всё тот же смех Кёнсу, самого Чонина, который отобрал камеру и начал тайком снимать Кёнсу, когда тот готовил. Веселье звенит в их голосах. Игривость. Он видит, как недоволен омега, но не может сдерживать улыбки, а насмешливый голос Чонина будто подливает масло в огонь, заставляя чужую улыбку стать шире. Слова «кто такой Гордон Рамзи, я знаю только До Кёнсу… и он будет готовить только для Ким Чонина», и едва его приготовленный поджаренный омлет бы сравнился с тем, что вытворял Кёнсу на кухне. Раньше было слышно и пение по утрам. Сейчас… сейчас будто у них отобрали голоса. Будто в день они могли произнести лишь несколько слов. Любовь всё так же плескалась в сердце. Кажется, даже больше, чем когда-то. Слишком сильно, слишком искренне, чтобы Чонин не думал, что губит чужую жизнь. Что тянет их вниз. Что Кёнсу достоин большего. Лучшего. Он достоин полноценной семьи, детей под боком. Того, кто будет ему опорой. Не Ким Чонин. Чёрт возьми, не его, который прикован к этой чёртовой коляске, день за днём теряя себя всё больше и больше. Не Чонина, который не только не может побороть собственных страхов, но и боится сказать о них вслух. Не Чонина… точно не его.       Кёнсу поправляет наушник в ухе, вглядываясь в экран, крутясь на стуле, расслабляя напряжённые плечи. Искусственный свет экрана бил в лицо и уже напрягал глаза, но резкий звонок вырывает его из мыслей, заставляя пальцы на автомате дотянуться до кнопки ответа и вслушаться в каждый шорох.       — Девять один один вас слушает, — Кёнсу слышит порывистые выдохи, паузы между каждым чужим всхлипом наряду с дрожащим голосом. Сердце сжимается в груди, на сердце скребёт лишь от мысли, что он сам был в таком положении отчаяния когда-то. Но он сам уже заученно шумно выдыхает, приводя мысли в спокойствие.       — Тут… мой муж. Он… — Кёнсу слушает тихий плач, дрожащий голос и хмурит брови, пытаясь вслушиваться в едва слышимый голос, который приглушают шорохи со стороны.       — Спокойно. Все хорошо. Не волнуйтесь. Я не смогу вам помочь, если вы мне не скажете, что случилось. Что с вашим мужем?.. — спокойно произносит Кёнсу.       — Он… У него была травма ноги. Он спортсмен. Был им. После травмы он не может вернуться в большой спорт. Простите, я, я не знаю, что делать… Он закрылся в ванной и не отвечает на мой голос. Я не могу открыть дверь, и… Я… прошу. Я боюсь, он что-то сделал с собой.       — …Хорошо. Всё будет хорошо. Дышите глубже. Помощь уже в пути. Всё будет хорошо, — продолжает шептать Кёнсу, не замечая, как слёзы скатываются с его щёк. Стоит представить, что такие мысли посещали и Чонина. Но он знает, что Чонин сильный. Он будет сильным. Он не сломается. Кёнсу рядом, чтобы подать руку. Он будет рядом. Хочет ли того Чонин или не захочет помощи… — Как вас зовут? — Кён должен был бы отключить звонок, но, поддаваясь слабости, он хочет ещё хоть на ещё одну минутку помочь, поговорить, отвлекать. Он знает, каково это, быть рядом в не знании, дрожа под дверьми палаты. Ждать и отпустить собственных же демонов, что шепчут только о плохом.       — Минхёк, — всхлипывает тот, дрожащим голосом проговаривая единственное слово спустя несколько долгих секунд.       — Всё будет хорошо, Минхёк.       — Я… я… Наш сын мечтает когда-то стать таким же, как его отец. Он не перестает твердить об этом каждый божий день. Он считает его своим героем. Он так любит его… я так люблю его. Если с ним… если…       — Всё будет хорошо… — шепчет Кён, снова и снова ощущая, как впервые не знает, что сказать и как помочь позвонившему не дать панике расползтись по телу. Ведь как он может, когда самого пробивает холодный пот, а в голове пустеет?       Когда он слышит спасательный вой сирен, он отключает телефон, резко сбрасывая с ушей наушники и выключая оператор для звонков. Он выключает экран, и темнота вмиг поглощает его маленький уголок. Кёнсу шумно выдыхает, жадно втягивая воздух в лёгкие. Рука непроизвольно дрожит, и он не смеет остановить свой порыв, когда пальцы прихватывают телефон, а номер один на быстром наборе кликает раньше, чем думает.       Гудки. Один за другим. Кажется, каждый следующий звучит ещё длиннее предыдущего. Сердце пропускает удар, когда он слышит тихое: «Алло. Что-то случилось?»… Сердце заходится бешеным стуком, а слёзы застывают в глазах. Он посмеивается, вытирая краем кофты нежеланную влагу с глаз, снова слыша бархатистый голос своего альфы. Своего Чонина, к которому хочется бежать тут же, забросив всё и наплевав на работу.       — Нет. Нет, всё в порядке. Просто… — слегка смущённо улыбается Кёнсу. — Просто хотел услышать тебя. Уже соскучился.       — Ну ты чего, малыш. Эй, всё правда в порядке? — и стоит услышать эту заботу, тепло в его голосе, как слёзы снова заполняют всё перед взором, размывая обзор.       — Нет. Правда, — он старается сделать так, чтобы голос лишний раз не дрожал, но перед Чонином он как открытая книга. Он знает его как никто другой, и омега не сомневается, что тот и так всё понял, только умалчивает. — Что хочешь на ужин?       — Тебя? — грудной смех слышится с другого конца, что ласкает слух Кёна. Тот, будто сейчас находясь за пару километров от альфы, чувствует вибрацию его тела рядом с собой от его смеха, который хочется видеть всегда. Хоть целый день. Слышать его голос. Прижиматься близко-близко и не отпускать.       — Ну, а если серьёзно? Я не прочь, ты не подумай… — смеётся следом Кёнсу. Слёзы поблёскивают в уголках глаз от счастья, осознания, что он скоро снова вернётся домой. К Чонину. Кён невольно бросает взгляд на коробку, что всё так же лежит в углу его рабочего стола, и думает, что пора. Может, не время. Но когда же ещё? Он сделает это сегодня же. Сердце колотится быстрее. От той картины, что преподносит ему будущее в мыслях. И он не может остановить себя от улыбки, которая не прекращает сиять на его губах.       — Тогда… Жареную говядину с рисом. Обожаю, когда ты её готовишь, — тихо шепчет Чонин, и Кёнсу ощущает его низкий голос у своего уха, смех, что ласкает слух, мысли и чувство, будто Чонин является самим спасением Кёнсу. Кёнсу спасает, помогает другим, а его спасение зовут Ким Чонин, который лишь своей улыбкой может показать и сказать, что Кёну по плечу всё. Он может сделать всё. Быть кем угодно. Горы свернуть. Достичь небывалых целей. Но разве плохо, что Кёнсу не хочется свернуть никакие горы? Разве плохо, что он не хочет стать кем-то знаменитым или преуспевающим во всём? Плохо ли то, что Кёнсу хочет возвращаться после изнурительной работы домой? Шумно падать на диван рядом со своим альфой и просто быть друг у друга. Вот какая мечта у Кёна. Цель.       — Скоро приеду… — бросает Кёнсу, прежде чем услышать утвердительное мычание и вернуться на работу.       Час спустя он наконец, разминая шею, встаёт с насиженного места и, не задумываясь, берёт маленькую коробочку в руки, думая, что тянуть больше некуда. Почти две недели. Уже неделя, как сам омега знал о своём положении, но все не решался сказать вслух, не верил. Даже сейчас ему не верится. Будто ему чудится нереальный сон, снова и снова, а слова врача, который без оглядки и с тёплой улыбкой оповестил о приятной новости, было лишь сном.       Кёнсу прощается с другом, когда телефон вибрирует в кармане. Он недоумевающе хмурит брови, не зная, кому понадобилось в таком часу побеспокоить его. Видя имя Чунмёна на дисплее, он, не раздумывая, нажимает на «ответить», поднося устройство к уху.       — Да?       — Кёнсу, нам нужно поговорить.       — Прости, Мён, но я спешу домой, и…       — Это о Чонине…       Кёнсу направляется домой, прокручивая слова Мёна, крепко стискивая в руке папку с документами. Нужна лишь подпись. Кён не знает, как сообщить об этом, он и сам всё ещё витает где-то не здесь. Но… может, всё изменится? Может, правда будет иначе, нежели раньше? Голос тихо глумится внутри, говор, какой же он наивный, но Кён не может остановиться. Не может не думать о хорошем вот так вмиг. Ведь Чонин заслужил хорошего и большего, и, хоть это ещё одно испытание, Кёнсу готов идти бок о бок. Подталкивать и сам дать себя толкнуть.       — Ты сегодня долго, — первое, что слышит Кён, проходя в гостиную, и безмолвно замирает рядом с Чонином, мнясь на месте и не зная, как же начать. С чего начать. Он стискивает в кармане коробочку и тест с двумя полосками в ней, а в другой контракт на подпись.       — Я был у Мёна, — тишину разрывает голос Кёнсу, и он осторожно поднимает глаза к Чонину, всматриваясь в его неопределённые чувства.       — И?.. — грубее, чем хотелось бы, выдохнул Ким, уже изрядно измотавшись слышать имя доктора.       После аварии Чонин верил. Он верил, что сможет восстановиться. Сможет снова пойти. Почувствовать свои ноги, но… но не вышло. Что бы он ни делал, как бы ни пытался, он спотыкался о неудачи, а врачи твердили одно: «безнадёжно». Это не говорилось вслух. Оно читалось по губам. По взгляду. По их сожалеющим глазам.       Кёнсу протягивает к нему листы. Чонин непонимающе переводит взгляд с бумаг в глаза Кёна. Он берёт её в руки, хмурит брови, пройдясь по давно знакомым словам и строкам. Пройдясь по снимкам, что, казалось, он успел засмотреть до дыр полтора года назад. Смешок тянется на губах. Альфа мотает головой, а глаза становятся и вовсе тусклыми. Прежде чем он успевает сказать хоть слово, Кёнсу опережает его.       — Может… может попробовать снова? Ты ведь всё ещё думаешь об этом. Может, попробовать ещё раз? Мы справимся. Вместе.       — Ты это серьёзно? — брови выгибаются вверх, а Чонин продолжает горько ухмыляться, бросая взгляд в сторону и снова вглядываясь в глаза омеги. — Что получится, Кёнсу?! Что? Очередная попытка, которая закончится ничем? Мы знаем, как это будет. А будет так, как было в начале! Зачем наивно верить в обратное? Мы уже не дети! Ты сам понимаешь. Ни черта это не поможет, Кёнсу! Я всю жизнь буду прикован к этой чёртовой коляске, и всё! Все полетело к чёрту после той аварии. У нас никогда не будет детей, полноценной семьи, потому что я не прощу себя, если буду ещё и смотреть, как они растут, а я не смогу дать им всё, что могу. Мы никогда не будем прежними! Как бы я ни старался, я… я не могу, Кёнсу.       — Только то, что ты не сможешь ходить, не значит, что ты не сможешь дать своему ребёнку всю свою любовь и сделать для него многое! Как ты этого не понимаешь?! — Кёнсу нервно стискивает в пальцах палочку теста, а глаза против воли наливаются слезами.       — Может, ты и прав, но я так не могу, — в глазах Чонина больше ничего не светится. Там мрачно, словно находишься в ночи, и лишь собственные страхи бредут за тобой. Он не видит в его глазах того блеска, что потускнел после того инцидента, а сейчас и вовсе потух. Чонин пристально вглядывается в Кёнсу и опускает напряжённые плечи. И Кён понимает сам. Он сдался. — Я не могу так… — почти что шепчет Ким. — Хватит и того времени, за которое мы тешили друг друга надеждами на светлое будущее. Не знаю, как ты это себе представляешь. Кёнсу. Чёрт, подумай на минуточку, прошу тебя. Ты всю жизнь мечтал о семье. О собственной семье. Мы мечтали об этом. Я не представлял себя таким, когда глядел в будущее. У нас не будет той семьи… я не могу.       — Ты… — голос дрожит на полуслове, и Кён продолжает пристально вглядываться в глаза Чонина, боясь, что это в последний раз. Он ловит взглядом каждую морщинку, разрез глаз, губы, нос, хмурый взгляд, полный отчаяния… — Ты правда хочешь, чтобы я ушёл? — Кёнсу помнит, как было тяжело в самом начале. Чонин часто повторял эти слова. Говорил, чтобы Кёнсу ушёл. Но прошло столько времени, и Кён не просит, чтобы он смирился или вдруг начал вести себя неестественно, но… но неужели за всё это время Чонин не может понять одну простую вещь: для Кёнсу он не обуза, не якорь, что тянет его вниз. Он ведь его спасение…       Чонину хочется сказать «нет». Ни за что. Никогда. Но плечи опускаются, кажется, ещё ниже. А в глазах застывают слёзы. Он сдался. Возможно, это минутный порыв и утром он будет чувствовать себя ещё дерьмовее, но сейчас единственное, что он думает, что Кёнсу будет так лучше. Однажды он смирится. Однажды он найдёт другого. И, может, не сразу, но подпустит другого к своему сердцу, как когда-то не с легкостью подпустил туда самого Чонина. Упрямого и раздражающего его парня подпустил так близко к себе. Мысли, каждое слово режет сильнее ножа. Он чувствует, как большой комок застревает в горле. Однажды Кёнсу будет говорить о нём в прошедшем времени. Да. Был такой Чонин, к которому любовь вскружила голову. Которому Кёнсу вмиг вскружил голову. Был такой Чонин, который был готов на всё, лишь бы симпатичный пекарь подарил ему свою улыбку. Был Чонин, который был упрям, не видел перед собой преград, добиваясь желаемого. А Кёнсу был самым ярким драгоценным призом в его жизни. Он потерял себя. Нынешний Чонин опустил плечи, сидит в полумраке и сдаётся. Ведь Кёнсу заслуживает лучшего.       Кёнсу стоит на месте, в неверии сведя брови. Он сжимает коробочку в кармане пальцами, прокручивая слова Чонина. Он быстрым шагом направляется в спальню. Кёнсу устал. Трудно бороться, когда ты борешься лишь один. Трудно подбадривать, когда тебя не слышат. Трудно держаться на плаву, когда тебя так старательно просят уйти.       Слёзы падают одна за другой, а он собирает рюкзак, взяв с собой лишь необходимое. Через полчаса омега стоит всё так же в коридоре, тяжёлыми шагами направляясь к входной двери. Слышится громкий хлопок, и квартира погружается в тишину. Ещё один хлопок двери разрывает пространство. Кёнсу одним мгновением разрывает дистанцию между ними, падая к Чонину на колени. Пальцы намертво хватаются за чужие плечи. Он едва держит себя на ногах. Омега носом утыкается впадинку шеи Чонина, стискивая его в своих объятиях, и не хочет отпускать.       — Не поступай так с нами. Всё же… всё же в порядке. Мы же справимся. Справлялись ведь… — Кёнсу приподнимает голову, но крепкая рука альфы возвращает лицо к его теплому плечу, не давая рассмотреть своего лица и не желая увидеть чужого. Кёнсу слышит лишь тишину и свой тихий плач. — Чон… Чонин-а, не поступай так с нами. Ты ведь любишь меня. Я люблю тебя… люблю… — Кёнсу замирает на пару секунд, переставая дышать. Тихий всхлип разрывает безмолвность, когда он снова и снова натыкается на тишину. Он винит себя, что привез домой эти чёртовы бумаги, что рассказал, но в глубине души он понимает, что Чонин готовился к этому. Он ждал. Ждал, будто готовый взорваться. Опустить плечи. Отпустить.       Кёнсу шмыгает носом и, бросая красные глаза, полные слёз, на Чонина, мокро целует его куда-то в щёку, вдыхая его запах, и, резко вставая с места, уходит прочь. Он хочет думать, что это временно. Он хочет дать ему время. Он выходит из дома, оставляя Чонина позади. Оставляя своё сердце там же.       Дни проходят один за другим. Кёнсу не может заставить себя подняться с места и вырваться хоть куда-либо. Увидев сына у порога с красными и опухшими глазами, родители без слов приютили к себе, и Кён был благодарен, что обошлось без вопросов. Он боится сорваться больше, если кто-то спросит. Спросит, что же случилось. А у Кёнсу язык не поворачивается ответить, что это всё. Выговорить эти самые слова вслух. За эти пару дней он не выходил на работу, и вовсе уволившись. Он не видел смысла. Не хотел работать там, когда… Кёнсу кусает себя за ребро ладони, тихо хныкая и опуская руку на свой живот. Стоило ли начать разговор именно с этой новости? «У нас никогда не будет детей…» Чужие слова ранят. Он знает, понимает, что они были произнесены в порыве отчаяния и раздражения, но, может, Чонин и не хочет вовсе? Может, он бы и так отказался, узнав об этом? Кёнсу не знает. Обзывает себя каждый раз от абсурдности собственных же мыслей и догадок. Пытается дышать глубже, перестать изводить свой организм. Он смотрит оставленную папой еду на столике и не хочет есть вовсе. Кусок в горло не лезет, но он подавляет тошноту, заставляя себя проглотить каждый. Это нужно не только ему. Кёнсу думает, как же там Чонин один. Что он делает? Он ведь это не всерьёз? Он же позвонит скоро? Он же… он же не может вот так отпустить его после всего. После каждого выдоха в сторону друг друга, улыбок, тихих и громких «Я люблю тебя». Кёнсу со слезами проглатывает еду, не чувствуя вкуса. Ему плевать. Он бросает взгляды на телефон, но он, как назло, всё молчит, с каждой минутой показывая, насколько серьёзны были чужие утверждения. Слова. Решение.       Может, Чонин и готов был его отпустить, но Кёнсу не был. И не думал.       С каждым днём внутри Кёнсу становится всё пусто и пусто. Месяц за месяцем, а он всё ждёт звонка. Одно «прости», одно «ты мне нужен» и «я скучал», «люблю тебя», и Кёнсу наплюёт на всё и вернётся. Безразличие охватывает все чувства. Родители пытаются хоть как-то помочь, разговорить, но Кён тянет уголки губ вверх наподобие улыбки, не чувствуя ничего. В одну из летних ночей, когда Кёнсу укутался в мягкий плед и лениво листал каналы, он и вовсе не ожидал, чувствуя, как что-то толкает его изнутри. Как кто-то толкнулся внутри. Сердце забилось быстрее, а рука машинально потянулась на живот. Он почувствовал ещё один пинок и ещё. Слёзы скопились у глаз, а улыбка окрасила лицо омеги. Он не переставал шептать, говорить с малышом и как никогда чувствовал, что кто-то растёт у него внутри. Настолько реально, ощущаемо, что он обещал быть лучшим родителем, чего бы это ему ни стоило. Он поглаживал живот, не переставая говорить с малышом. Он говорил и говорил. Рассказывал о Чонине. Чонине, который всё так же нетерпеливо кружил вокруг, когда чуял запах еды из кухни, как и малыш, что постоянно пинается. О Чонине, который был бы просто замечательным отцом, который смог бы дать правильные советы. Смог бы направить. Иногда и вовсе выводить самого Кёнсу из себя, ведя себя совсем как ребёнок. Он так ясно видит эти картины… прикусывает себя за губу, избавляясь от большого комка в горле. Кажется, прошло почти пять месяцев, а Кёнсу так ярко и чётко помнит их последний разговор, будто это было вчера. Ребёнок пинается ещё раз, заставив улыбку окрасить лицо Кёнсу. Он думает, что малыш чувствует его настроение. Пинается, чтобы отвлечь. Сказать «обрати на меня свое внимание» .       — Мы справимся, малыш, — Кёнсу кажется, что эти слова стали произносить слишком уж часто в последнее время. Но он в это верит. В конце концов, всё это зависит от него же.       — Всё будет хорошо…       Кёнсу скучает. И лишь короткие слова от Чанёля, который иногда заглядывал в их квартиру, помогали держаться на плаву, знать, как Чонин. Но вестей становится всё мало. Когда бы ни приходил Чанёль, он пишет, что Чонина нет дома, и он не знает, куда он мог уйти. Кёнсу боится, что он переехал, ушёл… Он не знает, что и думать, но неизвестность разрывает сердце на части. Он был бы намного лучше, если бы знал, что с ним всё в порядке.       Рука поглаживает округлившийся живот, и Кёнсу прикрывает глаза, вспоминая тихий шёпот Чонина, что обжигал шею, висок, и мягкий поцелуй в лоб. Он помнил, как когда-то сам Чонин поглаживал своими руками участок живота и мягко твердил своим бархатистым голосом, как же сильно он хочет детей от Кёнсу. Как он будет заботиться об омеге. Как будет носиться из стороны в сторону, чтобы Кён даже не смел двигаться с места, ведь в таком положении он бы не дал омеге работать. Кёнсу больно прикусывает себя за губу, понимая, что в тот день, когда ему огласили его приговор, что альфа не сможет ходить, Чонин потерял часть себя. Все принципы, представления, которые он имел, разбились на глазах. Он понимает. Правда понимает, почему ему было тяжело. Но… Он ненавидит себя за это понимание. Он не хочет понимать. Он просто хочет назад в ту квартиру. И пусть она хоть тысячу раз будет казаться пустой. Кёнсу будет стараться сделать её тёплой. Заполнить собой в каждом уголке.       Прошло немало времени, чтобы попытаться самому отпустить и смириться. Но Кёнсу даже не пытается. Он хранит в себе каждую крупицу своих воспоминаний. Хранит образ. Представляет, что бы сказал Чонин. Как смешливо бы выгибал бровь. Как бы волновался. Как бы держал его за руку до последнего своего тяжкого вздоха и крика ребёнка…       Девять месяцев проходят как в дрёме. Кёнсу и не сразу понимает, что происходит и куда его везут. Всё, о чём он волнуется, это в порядке ли ребёнок. Он стискивает зубы, сдерживаясь от громких вздохов, что рвутся наружу. Сжимает руку папы в больнице, боясь отпустить. Перед глазами плывёт. Холодный пот прошибает всё тело. Кёнсу не помнит, что ему вкололи, не помнит почти ничего. Лица врачей сливались одно с другим. Всё, что он помнит, это резкую удушающую боль, страх, что что-то не так, и он так ясно помнит это… он помнит первый плач ребёнка, смех вырывается наружу от облегчения, любви, которая заполняет всё сердце. Любви к этому крохотному человечку, что так доверчиво жмётся к его боку, когда все оставляют его наедине в палате. А потом… потом он не может остановиться от дрожи, что охватывает всё тело. Он содрогается от всхлипов. От слёз, что падают со щёк всё с новой и новой силой. Ведь стоит Кёнсу открыть глаза, стоит ему проснуться от двухчасового сна, всё еще ощущая боль в голове, как он видит Чонина. Чонина, который стоит у его дверей в палату. В руках скомканные и обмякшие цветы. На глазах легкие слёзы, а он всё стоит у порога. Кёнсу думает, что он явно умер. Ведь не может быть… он боится поверить. Если это сон, если это очередная иллюзия его уж чрезмерной фантазии, он не знает, что будет с ним. Он одними губами шепчет «ближе», и Чонин с горькой лёгкой улыбкой на лице медленно, осторожно, словно каждый его шаг даётся ему с большим трудом, приближается к нему. Стоит ему оказаться у койки омеги, как Чонин резко падает на колени, приподнимая лицо к омеге. Он бросает букет из рук, прижав чужие холодные пальцы, которые тут же потянулись, чтобы ощупать его лицо, целуя их, пристально вглядываясь в его глаза. Чонин смотрит и смотрит, но не может насмотреться. Глаза соскальзывают с Кёнсу на ребёнка, тихо сопящего в кроватке рядом, и улыбка подрагивает на его губах. Тихие «прости» рвутся наружу, но Кёнсу заставляет его помолчать. Он не хочет его слушать. Он знает. Всегда знал о мыслях Чонина. Ему не нужно. Чонину не нужно просить прощения. Ведь не из-за чего.       Чонин лежит с другой стороны кровати, поглядывая на маленького альфу, который так мирно дышит. Как маленькая грудь поднимается и опускается. Улыбка не сходит с лица, и он играется с маленькими волосиками, поглаживая животик своего малыша.       Чонин говорил, как было тяжело. Как Чанёль нашел ту самую коробочку и как показал ему. Как он решился пройти курс реабилитации. Как он хотел быть опорой Кёнсу, и хоть он всегда был им для омеги, Чонин всё равно не хотел сдаваться. Рассказал, как хотел бы всё бросить и как же не хватало Кёнсу рядом. Но мысли о малыше. Мысли о Кёнсу придавали сил. Он хотел вернуться прежним. Он вернулся, но он не прежний. Не Чонин, который был пять лет назад. Не Чонин, который был в прошлом году. Он вернулся самим собой. Он всё тот же Чонин. Чонин, который жил и видел эту самую встречу. Чонин, который не раз был готов всё бросить, когда ноги не слушались. Когда дрожали колени. Чонин, который хотел заслужить Кёнсу. Он знает, что Кён убьет его за такие никчёмные мысли, но… Чонин тепло улыбается, поправляя прядь волос омеги, мягко обводя его скулы пальцем. Он хотел бок о бок. Хотел это «вместе».       Чонин переводит взгляд на Кёнсу, который так и не отводил взгляда от него. Пальцы переплетаются с чужими, и Чонин мягко обводит скулы омеги, прижимаясь лбом к его. Он пристально вглядывается в большие глаза Кёна, и он уже знает, что больше никакой страх не заставит его отступить. Кёнсу делает его сильнее. У него есть причины добиваться. У него есть причина, чтобы пробить барьер, сплетённый собственными же страхами. И хоть он и не властен над своими эмоциями, он находит поддержку в таких родных и тёплых глазах Кёнсу.       Так было тогда. Как и есть сейчас. Так будет всегда…