Паранойя Бакуго Кацуки

Не передать словами, как сильно бесит Бакуго вечная обходительность Мидории. Его нежелание заводить конфликт, его обходные маневры, его пресловутая вежливость. Ему даже кажется, что он просто-напросто маленький лживый говнюк, даже несмотря на то, что в груди все переворачивается, как в первый раз, стоит только прижаться к нему со спины, обхватив руками поверх его рук – как можно плотнее. Не сахарный, не рассыплется – поэтому Кацуки не жалеет сил. И слов, конечно же, тоже. - Бесишь меня, ублюдок, - шепчет он тому в затылок озлобленно, ненавидя свое глупое сердце, которое заходится в подреберье частой радостной дробью. – ты опоздал. Я тебе кто, мамка – ждать по полдня на вокзале? - Прости, Каччан, - незамедлительно отзывается Мидория, неловко ворочаясь в капкане рук бывшего одноклассника. Он не скинет его руки с себя, не возмутится, даже не взбрыкнет всерьез, но это вовсе не значит, что объятия Кацуки в самом деле нужны ему. Бакуго во всем чудится тщательно скрываемый и от этого легкий холодок, покорность. В улыбке Деку он видит не радость после долгой разлуки, не тот бешеный восторг и водоворот из теплых искр, что чувствует он сам. И это бесит – неимоверно, до трясучки, до проступающих от напряжения вен и жил на руках от сжатых кулаков. Мидория тянется к его лицу и запечатлевает на сурово сжатых губах Кацуки невинный поцелуй, который и поцелуем-то не назвать в полной мере. Но он улыбается самым любимым Бакуго образом, и паранойя ненадолго притухает. Хотя бы на то время, пока они не доходят до маленькой съемной квартирки Кацуки, даже не держась за руки – они оба понимают, что светиться таким образом одним из самых сильных героев современности не стоит. Но все равно по пути домой Бакуго то и дело приобнимает своего Деку за плечо, утыкаясь носом в кучерявую копну волос, или берет его руку в свою, сжимает, второй задумчиво оглаживая сбитые костяшки, неровности шрамов и обветренной кожи руки Мидории. Его любимой руки. Когда они приходят домой, Кацуки стоит больших усилий не кинуться с рычанием на Деку прямо с порога. Он понимает, что тот изрядно вымотался с дороги, ведь перед приездом он отработал полный день и сел на поезд, даже толком не поев, чтобы успеть к нему, к Бакуго. Изуку и улыбается через силу, утомленно прикрывая глаза, пока лениво ест наспех приготовленный Кацуки карри. У него кожа бледнее обычного, отчего веснушки проступают отчетливее, как и круги под глазами. Да, быть символом мира – это тяжкая ноша, которая под силу только такому трудоголику и святоше, как чертов Деку… они и без того видятся до одури редко из-за того, что они работают в разных городах, а о загруженности обоих даже упоминать не хочется… Кацуки ничто так не выводит из себя так, как вынужденная разлука и редкость их встреч. Хотя нет, все же есть кое-что еще… то, что остается невысказанным, но что никогда не выходит у него из головы. - Каччан, - мягко, устало возражает Деку, едва успев прополоскать рот после чистки зубов, когда Кацуки, быстро подкравшись сзади, жадно припадает губами к его шее, зарываясь носом в волосы и пробираясь ладонями под домашнюю растянутую футболку. Изуку именно что возражает, хотя и не отталкивает – и это тоже бесит. Бакуго не слышит его – вернее, делает вид, что не слышит. Дышит прерывисто, выцеловывает солёную кожу шеи, впивается пальцами в теплый живот своего Изуку осязаемее, задирает легкую ткань почти до самого подбородка. Оставляет там, где волосы вьются мягкими колечками, злой поцелуй-укус, вжимается бедрами в чужие бедра, тесно притираясь, тем самым недвусмысленно обозначая все свои намерения. - Давай отоспимся сначала, - продолжает гнуть свое глупый чертов Деку, перехватывая руки любовника, шарящие по его телу. – ты ведь и сам с ног валишься, я знаю. В том-то и дело, что нет! Какую бы дикую усталость не испытывал Бакуго, как бы сильно его не загнали гребаные злодеи и их выходки, он просто не может контролировать всю ту бурю чувств, что он испытывает, даже просто находясь рядом с этим кудрявым добродушным мудаком. - Каччан, - шепчет Изуку, гася последние искры недовольства в голосе. Потому что они оба знают, что Бакуго не послушается. Его смирения и выдержки едва хватает на то, чтобы не бросить к чертям работу под началом Топ Джинса и не рвануть к Изуку уже насовсем. Даже несмотря на то, что тот постоянно в разъездах. Будь его воля – вообще бы привязал гребаного Деку к батарее и никуда бы не выпускал. Нет, лучше к кровати. Чтобы потом не тащиться далеко. Не трахать же его привязанным, как пса, ей-богу… Впервые за этот вечер – вернее, за проебаные три недели, - Кацуки крадет у Мидории поцелуй, в который вымещает почти всю свою накипевшую злость и обжигающее обоих желание. Облизывает его теплые губы, всасывает податливый язык, впиваясь пальцами одной руки в грудь, другой – в твердый даже в расслабленном состоянии живот, очерчивая ногтями выпуклые кубики пресса. Он прекрасно знает, сколько народу дрочит на эти мыщцы, кудряшки и веснушки гребаного Символа мира. Вообще-то, Кацуки приметил все это уже давно - ещё тогда, когда Деку был сопливым беспричудным слютяем, слонявшимся за ним. Тогда, конечно, таким высоким, охуенно мускулистым и сильным он не был, но уже тогда... да, уже тогда он что-то значил для Бакуго. Поэтому раздражение и собственничество душат его почти физически ощутимо, но нельзя не признать, что тем слаще ему быть у придурка Деку единственным, кто может всей этой красотой наслаждаться в полной мере. Единственным?.. Бакуго рычит, сильнее нужного прикусывая губу Деку, отчего тот шипит, напрягаясь, но не отталкивает, продолжая молча принимать настойчивые на грани грубости ласки. Его и самого начинает потряхивать мелкая дрожь, дыхание сбивается и выходит изо рта тихими хриплыми вздохами. Бакуго подхватывает Мидорию на руки, как пушинку, и несет к себе в спальню. Бросает, не церемонясь, на кровать, стремительно забирается сверху, придавливает всем своим весом, чтобы Деку ощутил все – и тяжесть, и жар, и полноту того желания, что захлестывает его с головой. А Кацуки продолжает отравлять одна навязчивая мысль. Подозрение, которое вынуждает его включить ночник на тумбе у кровати, которое заставляет его раз за разом высматривать на коже Мидории отметины, которые никакие злодеи не могут оставить, да и которые никакая Исцеляющая девочка не посчитает нужным залечивать. Тело Деку покрыто шрамами – старыми и новыми, зарубцевавшимися и еще мягкими, солеными даже, если провести по ним языком. Они пересекают кожу то тут, то там, ломая рисунок россыпи едва заметных, прозрачно-золотистых веснушек. Две недели назад ему сломали руку, поэтому он до сих пор морщится, сгибая ее в локте. На правой ноге у него еще не поджившая ссадина, отливающая темным в полумраке. Но Бакуго упорно ищет взглядом чужие засосы и укусы, хотя его взгляд уже давно замылился от бешеной пульсации крови в ушах, груди, животе и, чего греха таить, в давно уже вставшем члене, которым, наверно, можно колоть орехи. Один только поцелуй и подростковые обжимания – а Бакуго готов спустить в штаны уже сейчас, прижавшись пахом к лодыжке вольготно раскинувшегося на кровати Мидории. Откуда ему знать, что это белое, будто светящееся в полутьме, любимое им тело любимого бесполезного Деку не выгибается от удовольствия с кем-то еще, кроме него? Ведь они оба никогда не говорят о любви, будто сговорившись. Мидория, когда они не наедине, никак не показывает того, что вообще что-то испытывает к своему бывшему однокласснику. Даже когда дело доходит, наконец, до секса, ему будто… все равно. Да, он принимает все, что только ни взбредет в голову Кацуки, реагирует так, как никто другой не может: прикрывает дрожащими изогнутыми ресницами затуманенные глаза, кусает губы, нежит всегда пылающего Кацуки скуповатыми, будто бы постоянно выверенными прикосновениями. Хотя... когда он так же разгорячен, как сам Бакуго, подставляется он охотно, притом даже когда с ног валится от усталости. Хоть и не кричит и не стонет по-порнушному, но становится отзывчивым, живым, почти что страстным. Но все же… - Каччан, хватит уже, - шепчет Изуку, поглаживая плечи любовника ладонями, шершавое прикосновение которых сводит Бакуго с ума каждый раз, как в первый. – ты слишком долго возишься… И в самом деле долго: Кацуки увлекся, выцеловывая и вылизывая грудь и живот Изуку, изредка оставляя едкие, собственнические засосы-укусы на незагорелой, беззащитной коже. Он нетерпеливо дергает вниз штаны, вынуждая Мидорию приподняться и снова опуститься, пока налившийся, увитый венами, уже влажный член не утыкается ему в щеку. Запах чужого возбуждения разрушительным образом влияет на и без того едва живой самоконтроль Бакуго. Он рычит, порывисто укусив нежную кожу на внутренней стороне бедра Мидории, с удовлетворением слушая сдавленный полустон-полувскрик сверху. Можно было бы и взять в рот, чтобы подразнить гребаного Деку в лишний раз, то приближая, то оттягивая ему разрядку, чтобы он весь зашелся в стонах и всхлипах, но в этот раз слишком уж взвинчен сам Кацуки, слишком давно он не касался Мидории, слишком уж он зол на все это. На разлуку. На ебаных злодеев. На ебаного Топ Джинса. На ебаное расстояние, на недопонимание между ними. На ебаного Деку, который просто принимает объятия Кацуки, но никогда – ни одного чертового раза! – не обнимает его сам. И это больнее, чем все сломанные конечности вместе взятые. Больнее даже, чем уязвленное самолюбие и когтящая внутренности ревность. Да потому что, блять, если бы это случилось хоть раз, хоть один гребаный раз – и Бакуго бы все простил, забил бы, поверив в то, что он тоже – нужен. Но все, что Бакуго может сейчас – это, наконец, освободиться от остатков своей надоевшей одежды и навалиться сверху, припечатывая своего любимого придурка будто саркофагом. Поцелуй выходит иссушающим, сносящим все оставшиеся в голове мысли; Кацуки знает, что насухую он нихрена не протолкнется, а смазка валяется где-то там, куда сейчас нет никакого желания соваться. Простого трения друг о друга сейчас оказывается достаточно. Кацуки, ощущая, как Изуку стальной хваткой впивается в плечи Кацуки и прижимается животом, бедрами поддает так, что кровать ходит ходуном, как и сам Деку, которого катают, как сыр в масле. Бакуго, выстанывая что-то бессвязное и хрипло выдыхая, задерживая от натуги дыхание, не сразу ощущает, как шершавая ладонь Изуку скользит по его спине, ниже, останавливаясь на ягодице. Мидория почти неслышно усмехается в поцелуй, ероша жесткие, как волчья шерсть, волосы Кацуки, одновременно с этим грубо и требовательно притягивая его за ягодицу теснее. Ближе к себе. Может быть, именно от этого действия Бакуго с криком вылетает куда-то в стратосферу, раздавливая свое долгожданное блаженство об охуенные кубики Деку. В ушах пульсирует так, что, кажется, еще чуть-чуть – и башка лопнет, как граната. Мидория впивается в бедро дрожащего над ним Кацуки, размашисто втрахиваясь в уже мокрый от их пота, смазки и спермы живот любовника, и целует, почти вгрызается в его шею, пока со сдавленным рыком кончает, ткнувшись мокрым носом в плечо Бакуго. Шевелиться и как-то расцепляться сил нет; все, на что их хватает, так это продолжать лежать на Мидории, который тоже не шевелится, только выравнивает дыхание, щекочущее шею. Кацуки не хочется прерывать хрупкий, быстротечный момент их близости. Ему даже отказывает его вечная грубость. Он лениво ведет губами по линии челюсти Деку, колется об отрастающую щетину, раздраженно выдыхает, но не прерывает своего занятия. Посмотреть ему в глаза или поцеловать Кацуки почему-то не решается, хоть это и дико раздражает. Он боится, что скоро снова повиснет атмосфера этой пере-дружбы и недо-отношений, когда надо будет откатиться на свою половину кровати и сделать вид, будто во всем, что не касается секса, ему плевать на Деку. Как же это, сука, бесит. - Эй, Каччан, - тихо зовет его Изуку, касаясь его волос рукой и вынуждая повернуться к нему. Бакуго смотрит хмуро, жмурясь от тусклого света ночника, как кот на солнце. Мидория тепло улыбается ему, и в его глазах Кацуки больше не видит покорности и робости. Ему кажется, что в голове-таки взрывается граната, когда Деку сам обнимает его и притягивает к себе, чтобы поцеловать.