Born to Die

Lana Del Rey – Born to Die Есть что-то отрезвляющее в предрассветной прохладе будущего дня. И никогда так не горит от обиды и неловкости лицо, как от воспоминаний ушедшего в прошлое вечера. Карин не боится. Не боится оставаться один на один со своим тюремщиком в Конохе. Не боится пройти босиком среди заброшенных домов, словно декораций апокалипсиса. И уж совсем не боится остаться в компании зомби-монстров и бывших напарников, что вряд ли интересовались ее судьбой. Клетчатая пижама ей велика, а потемневшие вишневые волосы крупными локонами топорщатся в стороны, на что Суйгецу язвительно отпускает замечания. Утренняя прохлада пробирает до костей, от чего сенсор трясется мелкой дрожью, покрываясь «гусиной кожей». Остальным нет до этого дела. Война, Мадара, Коноха – вещи наиболее важные, чем отсутствие обуви у «чокнутой дамочки». Мечник довольно скалится от удовольствия видеть почти сломленную Карин, и, уже не скрывая, Суйгецу едва не сбивает ее с ног. Натянутые струной нервы не выдерживают. Учащенное дыхание, сжатые в бессильной ярости губы, а ладонь уже занесена для удара. - Хватит, - плащ Учихи опускается на плечи сенсора, сам Саске кивает мечнику в сторону. От колючей ткани становится теплее и не так противно от самой себя. Но Узумаки все равно прячет подслеповатые глаза, сильнее кутаясь. Продолговатые скулы предательски пылают, а Саске все равно, он только берет Карин под локоть в придачу к недавнему «прости». Вырывается она, да тщетно. Больше не отпустит. Не в этот раз.

***

Прохладный ливень заставляет сбавить темп, а после и вовсе остановиться. Пауза на ночь - настоящее счастье для исцарапанных ступней. Карин садится в стороне, поджав ноги. Дальше ведь больше – слушая разговоры Хокаге, что завтра они будут с Альянсом. А ей это не чуждо. Иначе бы не пошла. Нет, и не Учиха тому причиной был. Наверное, кровь клана что-то да значит, пусть и неосознанно. Ее глаза прикрыты, но сенсор и так знает, что это Он садится рядом. Чувствует осторожное прикосновение к волосам. Побаивается, все же. Узумаки разгадать непросто. А она напряжена от сжатых и искусанных в гневе губ до слишком тонких и слабых лодыжек. - Карин, - голос обволакивает, заставляя сердце дернуться лишний раз. Сенсор уже почти сдалась от звуков собственного имени, угадывая в этом нечто более интимное. Первое прикосновение к губам. Даже не поцелуй, простое сближение. Узумаки наслаждается запахом ее мужчины. Запах моря. Так она называет про себя эту особую ауру Саске. Горьковатую на вкус. Карин чуть отодвигается, а Учиха бережно снимает так надоевшую оправу очков, и сенсор теперь острее ощущает обожаемые потоки чакры там, у сердца бывшего отступника. Словно в предвкушении, она слегка приоткрывает рот, облизывая пересохшие губы. Быть опрокинутой на землю, а Саске медленно расстегивает клетчатую пижаму, обнажая искусанную грудь. Карин не смущается, она и не видит его без линз, а только чувствует. Сильнее. Больнее. Дождевая вода льется по земле, смывая краски, остужая жар горящей кожи. Учиха сильнее сжимает слабые лодыжки, выше поднимаясь до костлявых коленок. Один сдавленный стон – и жизнь будто прожита не зря. Женщина до крови кусает тыльную сторону ладони, а Учиха устало прислоняется лбом к ее плечу. Черные волосы щекочут Карин, и хочется заплакать от счастья. А она только крепче прижимает голову Саске к себе. Своевольно. Единолично. Ее. Карин ведь не боится. Ничуть. Просто больше страхов не осталось. Ни одного. И под утро уже она хрупкими пальцами обводит контур губ со следами улыбки на лице Учихи. Его улыбки. Той самой, подаренной на прощанье.