black cat and violin

       Деревянный смычок плавно скользнул по струнам, извлекая из музыкального инструмента витиеватый протяжный звук. Игра скрипки была чистой и громкой; Шерлок, словно сроднившийся за несколько секунд с мелодией, играл настолько великолепно и грациозно, что у застывшего в дверном проёме Джеймса не нашлось нужных слов для того, чтобы передать через слова все свои ощущения от происходящего. Появление Мориарти в помещении для Шерлока тайной не стало, однако в тот момент казалось, словно ничто не способно отвлечь его от увлеченного исполнения второй партиты Баха.        Шерлок стоял у окна в гостиной, держа скрипку под верхнюю часть грифа левой рукой и прижав ее конец к ключице. В правой руке был зажат смычок, извлекающий из инструмента чистые, изредка высокие звуки, прелестно гармонирующие с прочими нотами партиты. Холмс был повернут к Джиму спиной, от чего Мориарти разглядеть выражения его лица, увы, не смог. Его мрачный силуэт, обрамлённый мягким солнечным светом, можно было спутать с ожившей античной мраморной статуей — настолько утонченно выглядели все его движения, каждая складка на пиджаке и, в особенности, поза, в которой Холмс пребывал все это время.        Джим, словно наглый кот, скользнул вглубь гостиной, находя себе место на подлокотнике кресла Шерлока — отсюда вид на вальсирующего по комнате со скрипкой в руках детектива открывался чудесный, и Мориарти не смог отказать себе в удовольствии понаблюдать за внезапно открывшимся зрелищем.        Джим был похож на того самого кота, что гулял сам по себе. Черношерстного, с довольной физиономией и подрагивающим кончиком носа, а также лапами, которые ступают, куда им угодно.        Поерзав и заняв более комфортную позу, он облокотился о спинку кресла и с неприкрытым удовольствием принялся глядеть на Шерлока: мягкие вьющиеся кудри, аккуратно отдернутый темный пиджак из качественной ткани, расстегнутая на несколько пуговиц и до белезны накрахмаленная рубашка, классические брюки. Сизые глаза были прикрыты, однако игре это не мешало — Холмс явно знал композицию наизусть, и в нотах нужды уже не было. Движения детектива были размеренны и четки, пальцы изящно держали смычок, что вытягивал из струн протяжную мелодию, а в этой части партиты акцент был на контрастах тональностей, от чего умелая игра Шерлока лишь увеличивала эйфорию, испытываемую Джеймсом, завороженно следящего за происходящим вблизи.        Шерлок открыл глаза, облизнул вычурной формы пересохшие губы кончиком языка и на секунду перевел взгляд на самого Мориарти, что, облокотившись на спинку его кресла, воззревал на него, сведя брови к переносице. Игру он не прекратил, лишь сильнее сосредоточился, теперь уже не имея сомнений в том, что в этой гостиной находился не один, а с незваным гостем и новым слушателем в одном лице — с Джеймсом Мориарти, склонившим голову вбок и не упускающим самого Шерлока из виду. В его полуприкрытых янтарных глазах более не плескалась привычная преступнику злоба и ненависть, напротив — Шерлок заприметил в них спокойствие. Спокойствие в глазах Джима было схоже с вязкой и тягучей карамелью. Оно плавило то навязчивое раздражение, всюду преследовавшее Джеймса и обнажало Шерлоку уставший и тяжёлый, но несомненно счастливый взгляд карих омутов.        «Чакону» Шерлок играл экспрессивней остальных частей, как завершающий пятый акт партиты. Он замер на изначальной позиции и позволял себе лишь редкую ходьбу из стороны в сторону, вновь закрыв глаза и полностью — не только телом, но и, как казалось Мориарти в тот момент, душой — слился воедино с инструментом и мелодией. Его брови в напряжении сошлись у переносицы, пальцами он увереннее обхватил скрипку левой рукой и периодически, как того требовало произведение, зажимал кончиками пальцев концы струн, продолжая скользить по ним смычком. У Джеймса на миг перехватило дыхание, как только Шерлок встрепенулся и, доиграв последние ноты, отстранил скрипку от ключиц и повернул голову в его сторону.        Вздохнув, он прошествовал к столу, взял со стула футляр скрипки и хотел было уже поместить внутрь сам инструмент, как вдруг был остановлен Джимом, что тут же бесшумно подкрался к нему со спины и схватил холодными пальцами Холмса за запястье.        — Ты сегодня рано, — тихо заметил Шерлок, нахмурив брови.        Обычно Джим появлялся на пороге квартиры на Бейкер-стрит не раньше полуночи, если повезет — ближе к десяти. Изредка оставался утром, дабы понежиться с Холмсом в теплой постели, делал кофе на двоих и заводил непринужденный диалог о волнующих его темах. А после исчезал также тихо и незаметно, как и появлялся, словно растворяясь в тени.        Шерлок помнил как сейчас тот первый раз: за окном был прохладный апрельский день. Сквозь щелки промеж штор гостиную заливали светом палящие солнечные лучи, окутывая половину силуэта Мориарти, сидящего напротив Холмса, мягким теплом. Удивительно, что он так четко запомнил тот день, хотя ничего кроме Джеймса и не беспокоило, и все, на чем он мог сосредоточить свое внимание, был именно он — Мориарти. То, как он касался своими губами холодного фарфора, как в глазах затаивались искры насмешки, а брови были эксцентрично изогнуты при каждой его новой эмоции и фразе; его цепкие пальцы, в конце-то концов, сосредоточенно держащие перочинный ножичек и вырезающие им на спелом красном яблоке известные только ему в тот момент символы.        Джим пробыл в квартире Шерлока не свыше пятнадцати минут, однако Шерлок помнил это так, словно он просидел здесь весь день, с привычной ему усмешкой ведя с ним разговор. Когда же Мориарти предстал перед ним, томным шепотом повествуя о назревающем в будущем падении, напряжение будто окутало их обоих с головой, и Шерлок совладать с эмоциями не смог. Впрочем, падение им совершить так и не удалось.        Губы Джима в тот день были на удивление сухими и обветренными, а руки же, наоборот, тёплыми. Шерлок помнил то робкое подрагивание преступника в его руках, каждый тихий полустон и трепетный вздох, а еще привкус спелого яблока на губах и едва уловимую нотку дерзновенных речей на языке. Но больше всего в память врезалось то замешательство, коим повеяло от Джеймса — видеть это, чувствовать каждой клеткой тела было схоже с взрывом сверхновой.        Сейчас все казалось иным — и окружающая их обстановка, и расстановка ролей, и даже сам Джим, а в глазах Шерлока вновь загорался азарт и интерес к происходящему.        Однажды Джеймс, после очередного трудного рабочего дня, сам просил Шерлока сыграть, но то ли усталость вдруг напала в тот раз на сыщика современности, то ли ситуация не совсем располагала к сосредоточенному исполнению, но результат был все равно один — Шерлок, со всей любезностью, на какую только был способен, отказал.        — Твоя игра чудесна, — пробормотал Джим, напрочь игнорируя предыдущее замечание.        — О, благодарю, Джеймс, — встрепенулся Шерлок и повернулся, расплылся в теплой улыбке, расслабленно опустив плечи. — Ты ведь хотел услышать.        Джим облизнулся и протянул правую руку к лицу Холмса, оглаживая большим пальцем его верхнюю губу, а сам Шерлок лишь попытался подавить усмешку. Он отложил скрипку на стол и, склонив голову вбок, коснулся губ Мориарти своими, вовлекая того в пылкий поцелуй. Джим притянул Холмса ближе, одну руку запуская детективу в причудливые кольца кудрей, а другой гладя выпирающие позвонки. Холмс, сжимая до белизны костяшек пальцами твердые лацканы дизайнерского пиджака, поддался ближе и крепче прижался к губам Мориарти, прикрыв глаза. Его ресницы мелко трепетали, от рубашки пахло ромашками и стиральным порошком, а от тела веяло жаром.        Этот поцелуй был мягок и искренен — Джим гладил его по спине, зарывался длинными белыми пальцами в непослушные и спутанные завитые локоны, словно стараясь передать всю ту нежность, что испытывал к Шерлоку, но скрывал за множеством масок ненависти вперемешку с раздражением, ироничными усмешками и презрением к сантиментам, коим и сам был подвержен.        — Сыграешь ещё? — лучезарно улыбнулся Джим, заглядывая в небесно-холодные глаза Холмса, в которых на мгновение блеснул солнечный луч.        Шерлок мягко кивнул, взял столь полюбившийся его партнеру музыкальный инструмент и прижал к плечу, запрыгнул на стол и, прикрыв глаза, заиграл Мендельсона, с педантичной аккуратностью скользя смычком по струнам.        Джим же, отодвинув стул, сел, изящно закинув левую ногу на правую, сложил руки на груди и принялся вслушиваться в композицию, играемую Холмсом. На лице его играла счастливая и искренняя улыбка.        Настроение у обоих было отменное.