Портрет принцессы и другие коротульки по картинкам

У вас бывает непреодолимое желание что-нибудь прополоскать? У меня вот нет. И это плохо.  — Что ж ты, сынок, хоть бы рыбку взял прополоскать да потереть, или крабика, на одной траве долго не выживешь, — говорит мать, чуть не плача.  А я молчу. И не полощу.  Бывало, возьму лягуху погрязнее, вдохну поглубже, зажмурюсь… а потом отпускаю. Так ни разу мяса не едал. Не могу. Противно и все тут.  А ведь сегодня финал. Если на экзамене у реки не прополоскать хоть что-нибудь, так и буду все оставшиеся пять лет жизни один. Без друзей. Без любви. Кто меня выберет, раз я такой Полоссыкун? Вон Маршик — та еще прачка, у него каждая глиста сверкает. Дамочки на него таращатся, пальцы потрогать просят, хвост пощупать… Ачичи тоже на него засматривается, а мне только и твердит: «Полощи и три. Будь как Маршик. Тогда подумаю». Ух, весь мозг прополоскала.  Иду к реке — тренироваться. Берег склизкий, грязь дрожит, чавкает между пальцами, жижей лижет кожу. Тошнит.  Останавливаюсь на самой кромке, сглатываю комок подступившей утренней травы, опускаю в мутную воду лапу. Тепло и рыхло, будто у жабы в желудке. Отчего ж нельзя без стирки, почему есть одну траву — это плохо? Почему со мной таким никто не хочет водиться? «Против природы идешь», — говорят. Эх… Лапа уже по локоть в мути, пальцы трогают копошащийся ил. Шерсть на затылке встаёт дыбом, бесконечно чувствительная кожа распознает все — каждый усик, каждую членистую ногу, каждый скользкий плавник. Не сдаваясь отвращению, хватаюсь за твёрдый панцирь, тяну. Крабик сучит ножками, безумно водит глазами, я поднимаю его над камнем…  Волк, следящий за мной, выдаёт себя судорожным дыханием. Больно голоден или больно жаден. Скорее первое, на траве я сильно не раздобрел. Волк выдыхает раз, другой, припадает к земле. Еще мгновение — и полоскать будут меня.  Зажимая мельтешащего краба, бросаюсь наутек. Не впервой. Только волк, видимо, и вправду голоден: бежит так, что слюна с клыков брызжет мне на хвост. Пробираюсь в ельник, пролезаю под корнем, а он все дышит. Знакомое дупло совсем близко: взобраться по стволу, нырнуть в сухие листья — никогда не учует. Но не суждено. Мокрая от ила лапа скользит по ветке, елка щелкает иглами по носу, я кручусь и падаю в валежник. Так и остаюсь лежать, прикрыв глаза и затаив дыхание. Я мертвяк, не видишь, серый? Гниль, падаль, забродившее белье. Побрезгуй. Мягкие шаги в круг. Мокрый нос ворошит листья. Шерстистая лапа тычет в ухо.  — Ну ты, постирушка, думаешь, не вижу, что ты притворяешься?  Тянет нос совсем близко, принюхиваясь, а я резко двигаю лапой ему в морду. Серый вопит, мотая головой, но обезумевший от ужаса краб держит мертво.  Это тебе за постирушку, волчара.  Бегу обратно к реке — все уже в сборе. Маршик показывает старикам блестящую рыбку — на совесть помыл, хоть как в зеркало смотрись. Остальные тоже с добычей; ждут только меня.  Оглядываюсь на родителей, стариков, однолеток — все смотрят с усмешкой, никто не верит, что смогу. Ачичи тоже не верит. Я и сам не верю.  Под общее шушуканье запускаю пальцы в воду, содрогаясь, вожу по дну лапами. Что-то там есть, что-то гладкое, холодное. Особый краб? Невиданная змея? Людская потеряшка? Тяну на поверхность и слышу многоголосый вдох — не краб и не змея, а что-то, что никто из нас и назвать не может. Золотистая пузатая штуковина с длинным носиком, как у цапли, почти не заляпанная грязью.  Все любуются, а потом нестройно, будто эхо в пещере, твердят:  — По-ло-щи! По-ло-щи! По-ло-щи!  Опускаю находку в воду — вжик-вжик. Поднимаю снова — блестит, как глаза у Ачичи. Оборачиваюсь на нее, на любовь мою, — а она под хвостом у Маршика нюхает.  — Потри! — кричит мать с надеждой. — Потри теперь!  Эх, к волку вас всех в зубы! Обтираю золотистую штуку пальцем, а она дрожит, вихляет в лапе, из нее валит сизый дым, заполняющий небо. Все бегут в страхе, а я как прилип к грязи.   Сизый дым сгущается в образ: прозрачно-синий енот, вместо задних ног — облако.  — Что пожелаешь, хозяин? — говорит, склоняя голову. — У тебя есть три желания. Все что ни скажешь, исполню.  Из-под корней вытягиваются дрожащие носы. Глаза-бруснички пялятся на меня и на синего енота.  — Пожелай, чтобы полоскать! — говорит мать. — Пожелай, чтобы полоскать, как все! — говорит отец.  — Пожелай, чтобы полоскать лучше всех! — призывно улыбается Ачичи.  Я встречаюсь глазами с исполнителем желаний: — Вот мои три желания. Убраться отсюда. Никогда не полоскать. И друзей — настоящих.  — Слушаю и повинуюсь, хозяин.  Хлопок, щелчок, дым в глаза. Я задыхаюсь, теряю сознание, а когда просыпаюсь, я уже другой: стою на задних лапах, изуродованное тело прикрыто жёлтым комбезом, в руках — огромная пушка. Вокруг меня — кнопки, рычаги и металлическая обшивка. За окном — бесконечность.  — Стреляйте же, стреляй, енотовидное чудовище! — кричит парень в красном плаще.  — Ракета, ты там заснул? — подхватывает женщина с зелёной кожей.  — Я Грут, — невозмутимо говорит с боку дерево.  И я знаю: я наконец-то дома.