Без мук в горячечном бреду

— Ну уж нетушки, — пыхтит Чимин Сергеич, перескакивая совсем не по-гусарски, бочком, через старый обветшалый плетень. — Нашли дурака, как же! Хорошая партия… три раза «хаха»!       Трава за изгородью некошеная, полегла под росной тяжестью, цепляется за шпоры, и метлики отрываются с противным хрустом.       Чимин Сергеич останавливается на секунду, оглядывая ряд по-немецки стройных и чистеньких сараюшек, немного сомневается, раздумывает… Но со стороны двора раздается раскатистый зычный окрик отца, и корнет ныряет в ближайшую дверь. — О, кладовая! — оглядываясь, бормочет сам себе Чимин Сергеич. –Что ж, неплохо… Соленья, колбасы, хлеб… Здесь они меня точно не будут искать! — Зато они будут искать здесь продукты! — раздается вдруг откуда-то из глубины низкий хрипловатый голос.       И вот зачем Чимина Сергеича так пугать?       Примерно так он и спрашивает, немного более нецензурно, чем могло бы позволить его воспитание.       Глаза, привыкнув к темноте, различают маленькую сутулую фигурку где-то между плетеными корзинами с брюквой и резным ларем с крупами и рисом. — Кто здесь? — довольно остроумно вопрошает Чимин Сергеич и получает адекватный ответ: — Я.       У молодого человека мундир поручика, усталость во взоре и смущенная улыбка такая, что принесите шампанского и никого к барину не впускать! — Я могу поинтересоваться, что вы здесь делаете, не рискуя быть вызванным на дуэль? — смеется Чимин Сергеич, и незнакомец вдруг обезоруживающе лыбится в ответ, сверкая светло-розовыми нежными деснами. — Видимо, мы здесь по одинаковой причине: прячемся, — смеется поручик. — Эта визгливая старуха решила срочно меня женить! — возмущенно вскрикивает Чимин Сергеич и впечатывает кулак с нанизанными на пальцы изящными кольцами в вязанку лука, свисающего с потолка. — Не подобает, конечно, так говорить о крестной тетушке, но порой ее поступки выводят меня из себя. — Отец грозится лишить меня наследства, — бормочет выбравшийся из плена плетеных корзин поручик, наблюдая, как Чимин Сергеич выковыривает луковую шелуху из серебряного плетения перстня. — Если я не составлю партию отпрыску его давнего друга… так что, да, мы здесь с вами прячемся, будучи… — собратьями по несчастью? — протягивает маленькую пухлую ладонь Чимин Сергеич.       В кладовой пахнет сырами, колбасами и сухим укропом. — Эх, шампанского бы сюда, — рассматривает это царство сухпайка корнет. — И можно было бы коротать тут вечность. — Наша вечность истечет, как только на кухне закончатся сыры, — смеется поручик и усаживается на высокую бочку с какими-то квашеньями — то ли крошево там, то ли огурцы на зиму. Он смешно не достает ногами до пола, и Чимин Сергеич мягко улыбается. — Он ведь может быть уродливым и угрюмым, этот отпрыск, — предполагает он. — Вы не имели счастья видеть свою будущую партию? — Не имел, — мотает головой поручик, и бочка с квашеньем под ним слегка поскрипывает. — Но наслышан: говорят, что красив как черт и нрава такого же, хотя отец все твердит про «породу и воспитание». За ним дают немалое наследство в противовес моей родословной и связям. Но что, если он окажется гулякой и пьяницей? Что, если опозорит меня перед петербуржскими салонами? А ну, как дойдет до Его Императорского Величества, с коим долгие годы дружбы связывают моего отца… Для меня уронить честь мундира… — Ох, ну это было бы крайне неприятно! — кивает Чимин Сергеич, подтаскивая к бочке поближе куль с горохом и усаживаясь на него, подпирает руками лицо. — Да вы бы, поручик, пересели с бочки на, вот, хотя бы, тыкву. А то бочка у герцогини больно уж древняя: не ровен час, уроните честь мундира вместе со своей разборчивой задницей прямо в кислую капусту — вот тут уж петербуржские салоны посмеются!       Чимин Сергеич хихикает, а поручик, оглядев бочку, хихикает тоже и, на всякий случай, пересаживается на куль, набитый, судя по весьма эротичным выпуклостям, кукурузными початками. — Хотя, — продолжает Чимин Сергеич, — если действовать по уму, то можно жить вольготной жизнью и слыть приличным человеком.       Поручик заинтересованно прислушивается, и Чимин Сергеич, увлекшись собственными воспоминаниями, продолжает: — Мы с другом в годы бурного кадетства умудрялись проматывать в тавернах и рюмошных все свое содержание, однако же, ни отец, ни маменька так ни разу об этом не прознали. Помню, однажды был на волосок от позора: ранним утром просыпаемся с Чонским в объятиях трех прелестниц и двух прелестников… а, или их было четыре? А, нет, это было, когда мы споили уличного музыканта, и он играл нам прелюдии во время… приятного общения с дамами… и после там же и заснул… Да уж… счастливые были времена… Так вот, ранним утром просыпаемся в таверне в одной из дальних комнат от жуткого шума. И слышу, подумайте только, явственно слышу голос отца своего со стороны общего зала! Я готов был переодеться в женское платье и бежать огородами, но Чонский разузнал через прислугу, что папенька-то мой — тот еще ходок по тавернам и прочим увеселительным заведениям, так что все уж привыкшие к его грозному нраву, когда он вламывается вот так, по утру, и требует «квасу и баб-с!». — Занятно! — смеется поручик. — Я призвал бы вас постыдиться такого бурного прошлого при таком юном возрасте, но у самого, признаться, рыльце-то в пушку. Однако же, репутация наших партий может оказаться куда более витиеватой, так что ж заранее стыдиться-то, правда? Эх, неужели же здесь совершенно нет никакой выпивки?       Чимин Сергеич уходит вглубь кладовой и долго шарит на полках большого дубового буфета, что-то просыпая на пол и чем-то позвякивая. — Нашел! — кричит он весело и вскоре появляется, держа в руках небольшую бутылку зеленого стекла как военный трофей. — Хм, запах странный, — принюхивается поручик. — Что-то растительное, настоянное на спирту… — Лишь бы не сушеные лягушачьи лапки, — бормочет Чимин Сергеич и аккуратно сует в горлышко бутылки кончик розового мясистого язычка. Поручик наблюдает, поблескивая взором, и отмечает про себя, что корнет довольно миловиден и горяч. И если б не ситуация, то он вполне мог и приударить. — Лягушачьи лапки могут стоить нам жизни. Не далее, как вчера вечером мы с Чонским грустили над моей предстоящей женитьбой за бутылкой превосходной малиновой наливки, и дворовая девка Чонских (по слухам, она служила у самой Джидрессы, пока не проворовалась) обронила, что если невеста окажется уж слишком стара и невыносима характером, то можно настоять сушеные лягушачьи лапки на спирту и подливать ей в чай. Смерть без мук в горячечном бреду — никто и не заподозрит ничего!       Поручик поеживается и отбирает бутылку из теплых маленьких рук, делает глоток: — Огуречная настойка! — определяет он уверенно. — Ничего особенного, пить можно!       И делает глоток побольше.       Чимин Сергеич выуживает с полки того же буфета колечко кровяной колбасы и приоткрывает крышку большого ларя, в каком обычно в деревнях хранят домашний хлеб, заготовив его на всю неделю. — Сюда бы еще цыган с гитарами и колоду карт — и что еще для жизни надо, правда? — смеется уже начавший хмелеть Чимин Сергеич. — Я ж ведь не то, чтобы против женитьбы, — жалуется поручик, отхлебывая из бутылки и заедая колбасой. — Я против неволи и диктатуры, поскольку, побывав в Европе, пропитался широтой и свободой взглядов тамошней молодежи. Мы не должны позволить нашему долгу калечить наши жизни! Каждая персона есть личность во всей ее полноте и самоценности! Не стоит прогибаться под мир, который так изменчив, следует прогнуть этот мир под себя. — Звучит как песня, — мечтательно тянет Чимин Сергеич, полыхая порозовевшими щечками и ощутимо вздрогнув на слове «прогнуть».       Он наблюдает, как загорается собственными идеями этот незнакомый, но очень интересный поручик, как интимно поблескивают его влажные после наливки губы в томном полумраке кладовой, как расстегивают его длинные тонкие пальцы воротник шелковой рубашки, теребя ленты и шнурки. И понимает, что не прочь, раз уж крестная вознамерилась устроить его личную жизнь самыми зверскими способами, позволить себе маленькое приятное приключение напоследок. — Иногда я ощущаю в себе мятежный дух… — продолжает поручик. — Мятежный настолько, что готов идти против общества и всего мира ради вопросов равенства и справедливости! Пусть даже после этого меня сослали бы в Сибирь… И если бы нашелся тот, кто отправился бы за мной в самую дальнюю ссылку, в самую дремучую тайгу, я был бы искренне счастлив, и этого счастья хватило бы мне на всю оставшуюся жизнь! — Да вы романтик, сударь, — хихикает Чимин Сергеич и отхлебывает из бутылки, намеренно забывая закусить.       Толстые стены и окна кладовой не пропускают с улицы отголосков праздника, и Чимин Сергеич, задумчиво впечатавшись носом в оконное стекло, размышляет уже совсем пьяненьким голосом: — Скачки, наверное, уже начались… Самое время… — Мой друг участвует сегодня в скачках, — вздыхает поручик. — Но я надеюсь пересидеть здесь время, нужное для того, чтобы эта моя «партия», возмутившись, закатила скандал и разорвала все договоренности, и, желательно, укатила к себе в имение. Лучше я потом буду каяться и объясняться, нежели встретиться лицом к лицу со своей «судьбой» вот так, при всех, и опозорить себя навеки. — Ох, — вдруг отскакивает от окна Чимин Сергеич, — сюда идут! Скорее, в буфет!       И он тащит поручика за руку к колченогому дубовому великану, раскрывает нижние дверцы и впихивает тщедушную фигурку своего собрата по несчастью на широкую и глубокую нижнюю полку. — Эй, корнет, — окликает его поручик. — А вы?       Чимин Сергеич растерянно озирается. — Идите сюда, тут хватит места для двоих, — подвигается, насколько возможно, к стене поручик. — Уместимся.       На полке душно и сильно пахнет колбасами. Чимин Сергеич прижимается грудью к животу поручика, и его щеку колко царапает золотая гарусная отделка его мундира. От поручика приятно пахнет: огуречной настойкой, колбасой и еще чем-то неуловимо будоражащим — то ли духами, то ли пряным табаком… И Чимин Сергеич собирается поинтересоваться, чуть задирает голову, так, чтобы видеть едва различимое в темноте лицо, открывает рот, но останавливается взглядом на поблескивающих хищно по-лисьи глазах, да так и замирает.        «Поручик красивый, — думается ему. — Красивый такой красотой, которая сразу не бросается в глаза, но раскрывается в беседе, расцветает как бутон. Или я просто пьяный».       «Я ведь даже лицо этого корнета не запомню, — думается поручику Минскому. — Потому что я все никак не могу его разглядеть: взгляд дальше губ отвести просто невозможно. Это ж надо, такие губы!».       Дверь кладовой открывается и с силой захлопывается вновь. — Ваше превосходительство, — слышит Чимин Сергеич голос отца. — Не стоит волнений, уверяю вас!       В ответ ему что-то пафосно бурчат, что-то отвечают, Чимин Сергеич уже не слышит, потому что чувствует на своей талии трогательно несмелое движение тонких длинных пальцев. Он улыбается, облизывает губы, и пальцы сжимаются на его боку, буквально впиваясь в плотную ткань мундира.       Чимин Сергеич знает все о своих губах, и пользуется этими знаниями бессовестно и щедро. Губы поручика совсем близко, и остается только подтянуться чуть-чуть, совсем немного, чтобы поймать его дыхание, попробовать его на вкус.       Черные лисьи глаза поручика мерцают набирающей силу решительностью, смотрят просяще, предлагающе, требующе…       И Чимин Сергеич решается: подается вверх и влипает губами в губы, сразу проходясь по ним языком и слизывая с них остатки алкоголя. Поручик еле слышно стонет, обвивает талию Чимина Сергеича ладонями, надавливает, притягивает к себе, и от того, как тесно и выразительно два возбуждения касаются друг друга, стонет чуть сильнее и ловит такой же еле слышный стон из мягких губ корнета, прикусывает нижнюю зубами и ловит еще один. — А вот здесь герцогиня Николетт держит свои знаменитые колбасы! — раздается голос отца Чимина совсем рядом.       Пленники буфета резко вздрагивают, чертыхаются, и дверцы шкафа, скрывающие неистово целующихся от всего остального огромного мира, не выдерживают и предательски распахиваются. И Чимин Сергеич, обнимающий поручика, как пассажир Титаника — спасательный круг, вываливается из шкафа, увлекая Минского за собой.       На секунду повисает тишина. — Ну вот, — хмыкает, откашливается и, наконец, находит в себе силы говорить Намджун Алексеич. — А вы беспокоились! Как видите, наши дети сами встретились и сами… подружились… — Да уж, — отец поручика краснеет, оглядывая лежащего на полу возбужденно-пьяного сына, обнимающегося с очаровательным корнетом, у которого настолько исцелованные губы и смятая рубашка, что… — Я вижу… И правда, подружились… Осталось назначить день помолвки… — Что? — Чимин Сергеич вскакивает на ноги и лихорадочно начинает приглаживать волосы руками и заправлять рубашку в штаны одновременно. — Помолвка? С вот ЭТИМ вот?       Он тычет пальцем на такого же смущенного и примерно такого же возмущенного поручика. — «Вот ЭТОТ вот», между прочим, — поручик Юнги Владимирович Минский, — шипит, хватая его за руку, Намджун Алексеевич, — князь и наследник огромного родового имения, крестный сын самого Государя Императора, один из лучших офицеров императорской гвардии, придержи язык! — Вот это и есть ваши «порода и воспитание»? — нервно смеется поручик Минский, тыча пальцем в раскрасневшегося Чимина Сергеевича. — Который не помнит, сколько было прелестников и прелестниц? — А он, он, — задыхается от возмущения Чимин Сергеич, — он собирается поднять восстание и сослаться в Сибирь! Я не хочу в Сибирь, отец, умоляю вас! Он увезет меня в Сибирь! Там холодно и медведи! — Не вижу ничего плохого в медведях, — бормочет ничего не понимающий Намджун Алексеич.       Корнет краснеет, хватает отца за руку, наткнувшись на почерневший взгляд поручика Минского. — Доверить? В Сибири? Свою жизнь? Вам? — взвизгивает хрипло Юнги Владимирович, игнорируя заинтересованные взгляды отца. — Да ни за что! Чтоб вы подсыпали мне в чай сушеных лягушек? И потом развлекались в тавернах, пока я умираю в супружеской постели? «Без мук в горячечном бреду»?       Чимин вспыхивает, как свечка, заливаясь краской до самых корней кокетливо выбеленных волос, подпрыгивает на месте, взвизгивает тоже и хватает поручика за грудки: — Я вам доверился… а вы…       Минский мрачнеет и хватает корнета за грудки тоже: — И я вам доверился… а вы… воспользовались моей откровенностью… в интимной атмосфере… — Пойдемте, Ваше Превосходительство, — тихо берет под руку Намджун Алексеевич отца Минского и осторожно выводит из кладовой, — Подружились раз — подружатся и снова… — Вы правы, — смеется, оборачиваясь на неистово целующихся посреди кладовой Чимина Сергеевича и Юнги Владимировича. — Милые бранятся — только тешутся.