Часть 3. Глава 3.
18 марта 2020 г., 17:33
Микки просыпается в четверг с мыслями о своем отце.
Это случается потому, что он вырывается прямо из очень смутного сна, который снится ему уже много лет, наполненного скорее ощущениями воспоминаний, чем самими реальными воспоминаниями: неразборчивые крики, руки на спине, удерживающие его за рубашку так, что он не может убежать, паника, застрявшая в глубине его горла. Он просыпается, задыхаясь, и сбрасывает с себя одеяла, на мгновение совершенно уверенный, что их вес на его плечах ‒ это что-то другое, уверенный, что вместе с ним в спальне находится кто-то еще.
Комната пуста. Конечно же. По логике вещей, Микки знает, что он запер их входную дверь и дверь в свою спальню, прежде чем лечь спать. Они на другом конце города, и никто не знает, где они живут. Он не видел своего отца уже четыре года. Он говорит это себе вполголоса, когда спускает ноги с кровати и садится, потирая глаза ладонями.
‒ Ты в порядке, ‒ говорит он. ‒ Мэнди в порядке. Ты в порядке. Мэнди в порядке.
Но страх не поддается логике, и Микки не может снова заснуть.
Иногда может пройти несколько дней, в течение которых Микки на самом деле не вспоминает о Терри. Раз или два за последние несколько лет, когда он был особенно занят и завален другими вещами, могла пройти неделя. Но это никогда не длится долго. На протяжении всей их жизни Терри Милкович время от времени пропадал из виду, но никогда не покидал его мыслей, и это все еще так. Микки иногда пытается представить себе время, когда этого не будет, и не может.
Терри следует за ним. Не физически, конечно. Но в худшем смысле, потому что это означает, что от него труднее избавиться.
К Микки прицепились тысяча и одно воспоминание, потому что в его детстве был тысяча и один момент, о которых он предпочел бы не вспоминать. Его сознание иногда прокручивает их в голове, ловко вытаскивая почти забытые побои, проклятия или мимолетные видения плачущей в ванной матери, когда он меньше всего этого ожидает. Но есть одно воспоминание, которое действительно прилипло к нему. Микки сам не знает почему. Довольно глупое, далеко не такое плохое, как некоторое из того дерьма, через которое Терри заставил их пройти, и тот факт, что это так укрепилось в его голове, совершенно не имеет смысла. Куда логичнее было бы застрять воспоминанию о, ох, той ночи, когда они сбежали. Иногда так и происходит, конечно. Но это маленькое воспоминание всегда приходит на ум, как и сейчас, когда Микки склоняется над своими руками и пытается дышать.
Ему было четырнадцать. Терри только что вышел после одной из его частых отсидок в тюрьме, и они устроили ему вечеринку по случаю возвращения домой (много дешевого пива, много дешевого кокаина). Микки проходил через дом, чтобы найти своих братьев во дворе, и уловил конец разговора своего отца с дядей и тремя их друзьями. Это было всего лишь окончание, но Микки сразу понял, о чем они говорят.
‒ ...а потом я врезал ему по лицу! ‒ крикнул Терри, стуча кулаком по столу под аплодисменты и поднятые бокалы.
‒ Ебаные геи, ‒ сказал дядя Микки. ‒ Усвоил урок, верно? Не стоит приставать к Милковичу, если довольны формой своего лица.
Терри ухмыльнулся, явно наслаждаясь тем, что избил неизвестного заключенного, и получая удовольствие от положительной реакции своих друзей. ‒ Головой повредился, ‒ сказал он.
‒ Вот что бывает, когда ты так себя ведешь, ‒ рассмеялся один из друзей Терри. ‒ Это то, что ты получаешь, верно, Терри?
Терри рассмеялся, смял пустую банку из-под пива в кулаке и швырнул ее через всю комнату в мусорное ведро. Траектория полета привела его взгляд прямиком к Микки, стоящему в дверном проеме.
‒ Чертовски верно, это то, что ты получаешь, ‒ сказал он под новый взрыв смеха.
Микки уставился на них, сидящих в кругу за кухонным столом, и его горло сжалось.
‒ Будешь избит, если поведешь себя подобным образом, ‒ сказал Терри, глядя Микки прямо в глаза. Он не знал, пока еще нет, о запутанных, наполовину сформировавшихся фантазиях, которые иногда возникали в голове Микки, когда он пытался дрочить. О коварном страхе, постоянно присутствующем в его голове, что с ним что-то не так, что у него с головой не все в порядке. Что он ‒ больной.
Он не знал. Но казалось, что это так, и Микки почувствовал себя не в своей тарелке.
________________________________________
В основном, Мэнди почти всегда не бывает дома, что вполне устраивает Микки. Ему не нужна компания, даже ее. Он проводит большую часть дня на диване, смотря повторные выпуски «Король кондитеров» и бренча на гитаре несколько аккордов. Аккорды отвратительные, и он играет их достаточно громко, чтобы было слышно даже через звук телевизора, и они действительно звучат разлаженно. Их соседи, вероятно, будут жаловаться. Снова. Микки это не волнует; накричав на яппи внизу, он скорее всего, почувствует себя лучше. Его кожа кажется чересчур туго натянутой на все тело, пальцы слишком неуклюжими, а мозг, блядь, не затыкается, но альтернатива ‒ сидеть в тишине в одиночестве ‒ намного хуже. Микки не любит тишину. Он всегда себя недооценивал, чтобы назваться музыкантом, но он в группе по какой-то причине. Он старается не позволять разным вещам слишком долго крутиться в его голове, просто пропуская их через пальцы на бумагу и облекая в тексты песен. Иногда это срабатывает. Сегодня ‒ не особо. Когда он поднимается, солнце уже садится, и он понимает, что несколько часов ничего не ел. Он роется в холодильнике в поисках чего-нибудь вкусненького, когда входная дверь хлопает за его спиной. Она распахивается, и Микки нутром чует, что кто-то войдет в эту дверь, кто-то (Терри) с тяжелой монтировкой (или пистолетом), и ударит его прямо в затылок, где череп соединяется с шеей. Склонившись над холодильником, он уязвим, идеальная мишень, стоит там, практически напрашиваясь на выстрел, потому что он был невнимателен, бля, и разве это не будет смешно после всего случившегося… Микки должен бороться с ним ради Мэнди, по крайней мере ради нее… Микки отскакивает от холодильника и огибает стойку, его пальцы сжимают рукоятку зазубренного хлебного ножа, который кто-то оставил рядом с раковиной накануне. Его тело двигается, не задумываясь: он поворачивается, поднимает руку… И замирает, потому что это Мэнди, стоящая в дверном проеме с огромными глазами и газовым баллончиком, выставленным перед ней как щит. Они смотрят друг на друга, тяжело дыша. Микки слышит невероятно громкий, грохочущий звук, который на мгновение кажется ему громом, но он понимает, что это всего лишь стук собственного сердца в его голове. Мэнди внезапно роняет баллончик, как будто он обжигает ей пальцы, ее дыхание прерывается, она трет глаза и размазывает подводку. ‒ Черт... ‒ выдыхает она. ‒ Господи Боже, я блядь ... я блядь думала, что ты... ‒ она делает несколько глубоких вдохов. Нож выскальзывает из пальцев Микки и со стуком падает на грязно-белый линолеум. Он пристально смотрит на него. Его голова словно плывет. ‒ Мэндс... ‒ говорит он, и его собственный голос звучит очень далеким. ‒ Ты меня чертовски напугал, ‒ смеется Мэнди. Это странный, дрожащий смех, очень фальшивый. Она закрывает дверь и входит в комнату, поднимая с пола газовый баллончик и пряча его обратно в сумочку. Она останавливается перед ним и наклоняется, чтобы поднять нож, затем протискивается мимо него и снова бросает его в раковину. ‒ Какого черта ты делаешь? Репетируешь свой номер Фредди Крюгера? Она шутит. Таким способом она в своей манере говорит ему, что случившееся не имеет большого значения и что она понимает. Микки трет глаза ладонями. ‒ Ага, ‒ говорит он. ‒ Купи мне полосатый свитер в следующий раз, когда пойдешь прогуляться, ладно? ‒ Думаю, что тебе и маска-то не нужна! ‒ Ох, да иди ты. Микки хочет сказать «мне очень жаль». Микки хочет плакать. Но они не обсуждают это дерьмо, не говорили об этом, когда уходили из дома, не говорят сейчас, и, возможно, никогда не заговорят. В течение года их робкой свободы Микки проводил ночи в попытках не заснуть, с гитарой на коленях, наблюдая, как глаза Мэнди трепещут под ее веками и ожидая, когда она проснется, задыхаясь. Они никогда не говорили об этом при свете дня. Это старая-престарая привычка, въевшаяся в них давным-давно. Милковичи никогда не бывают мягкотелыми. Они просто не такие. Поэтому Микки смотрит на сестру и надеется, что она видит это в его глазах. Насколько он может сказать, она видит. Но ее лицо также выглядит чрезвычайно грустным. Микки нужно выпить, и он не может оставаться в квартире и видеть этот взгляд Мэнди, которым она смотрит на него, поэтому он обувается и отправляется в бар. В обычных обстоятельствах Микки не стал бы там болтаться; похоже на тот бар, в котором вы просто околачиваетесь будними вечерами до девяти, и в основном там слишком многолюдно и шумно, чтобы просто сидеть и пить пиво в одиночку. Но Микки все равно туда ходит, потому что привык, и потому что это такое место, куда его отец ни за что бы не сунулся, и по какой-то причине это заставляет его чувствовать себя лучше. Бар заполнен практически наполовину, на сцене женщина с акустической гитарой, и ее выступление не такое уж и плохое. Микки сразу же замечает Йена, из-за его характерных волос и потому, что он находится не с той стороны бара. Он сидит один на табурете в середине барной стойки, по-видимому, не делая ничего, кроме разглядывания своего наполовину выпитого пива. Микки на мгновение задумывается, но затем подходит к бару, опершись локтем на деревянную стойку и повернувшись лицом к сгорбленным плечам Йена. ‒ Эй, ‒ говорит он. ‒ Чего такая мина кислая? Йен, очевидно, настолько погружен в свои мысли, что не слышал приближения Микки, потому что он оборачивается с удивленным лицом. ‒ О, привет, ‒ говорит он. Его голос в некоторой степени соответствует тому, как чувствует себя Микки: уставший, на грани и вообще покончивший с сегодняшним днем. ‒ Вы ведь сегодня не играете, ребята? Я не проспал весь четверг или вроде того? ‒ Не-а, ‒ говорит Микки. ‒ Мне нужно выпить, но я не хочу сидеть дома. Мэнди репетирует на аккордеоне. Это не совсем спокойно или мелодично. Ты работаешь? Йен отрицательно качает головой. ‒ Не хотел оставаться один, ‒ говорит он. Но я добрался сюда и на самом деле пить-то и не хочется. ‒ Он пододвигает полупустой стакан с пивом к Микки. ‒ Возьми, если будешь. ‒ Это ведь не какое-то легкое дерьмо, правда? ‒ Доверяй мне хоть немного, Мик. ‒ Фыркает Йен. ‒ Просто хочу быть уверен. Микки хватает пиво Йена и убеждается, что оно действительно не легкое. Он пытается не обращать внимания на тот факт, что Йен, по-видимому, начал называть его «Мик». Эту привычку он, вероятно, перенял у Мэнди, которая одна так делает. Называл ли он его так раньше? Микки не может вспомнить, случалось ли такое. Он не возражает. Микки несколько удивлен, осознав, что он рад видеть Йена, хотя тот и кажется более угрюмым, чем обычно. Он не видел его с вечера понедельника, да и то было мельком. Ну, в получасовом промежутке между тем, как Микки закончил работу и тем, когда Йен должен был начать свою смену, во время которого Йен трахнул его на подлокотнике своего дивана. ‒ Что тебя гложет, а? ‒ спрашивает Микки. Йен пожимает плечами и опускает подбородок на ладонь. ‒ Дерьмовый денек, ‒ говорит он. ‒ Моя сестра заставила меня и Липа тащиться через весь город с утра пораньше, чтобы помочь отпугнуть некоторых торговцев метамфетамином, которые пытались использовать наш бассейн в качестве ванны, в результате чего я опоздал на прием к врачу, потому что они действительно хотели использовать бассейн в качестве ванны. ‒ Господи, ‒ говорит Микки. ‒ Поход к врачу сам по себе довольно паршив, ‒ вздыхает Йен, ‒ даже без необходимости объяснять, что причина твоего опоздания в том, что старшего брата чуть не зарезал наркоман с дредами. С тех пор я в плохом настроении. Микки отпивает еще пива. ‒ Ну, ‒ говорит он, ‒ не хочешь вернуться к тебе и немного взбодриться? ‒ Ты опять эвфемизируешь, ‒ Йен слегка улыбается, и Микки ухмыляется. ‒ И на этот раз даже не настолько удачно. ‒ Да ладно тебе, ‒ говорит Микки. ‒ Ты поверишь, если я скажу, что на самом деле не в настроении? ‒ спрашивает Йен с извиняющимся выражением лица. ‒ Это говорит парень, который решил, э-э, ‒ Микки немного понижает голос, хотя никто не сидит в непосредственной близости от них, ‒ отсосать мне в туалете во время его перерыва в прошлую субботу? ‒ Отвали, ‒ говорит Йен, и его лицо слегка краснеет. ‒ Я просто прикалываюсь над тобой, ‒ говорит Микки, допивая пиво. Если подумать, он тоже не в настроении. Ему просто показалось, что такое предложение могло бы развеселить Йена. Ему в голову приходит неожиданная мысль. ‒ Хорошо, тогда как насчет завтрака? ‒ Это эвфемизм? ‒ спрашивает Йен. ‒ Так сразу не пойму. ‒ Нет, ‒ Микки ставит стакан и толкает Йена локтем в бок. ‒ Вовсе нет. Это именно то, как прозвучало. Блины. ‒ У Дэнни? ‒ Йен заметно оживляется. Вполне возможно, думает Микки, когда они выходят из бара, что его дружба с Йеном Галлагером может длиться вечно только благодаря их общей любви к завтраку. Это, и тот факт, что Йен очень, очень хорошо трахает его в задницу, но он не уверен, что это считается.________________________________________
Через двадцать минут официант преподносит Микки огромную стопку блинов, и это вторая лучшая вещь, которую он сегодня видел. Первая сидит напротив него и начинает смеяться. ‒ Ты выглядишь так, словно собираешься сделать с ними что-то неприличное, ‒ ухитряется пробормотать Йен сквозь хихиканье. ‒ Хочешь, чтобы я оставил вас наедине? Микки целеустремленно набивает рот и вызывающе поднимает брови, глядя на Йена. ‒ Итак, есть кое-что, что меня интересует, ‒ говорит Йен несколько минут спустя, когда желание Микки набрасываться на еду немного утихает. То, как начинается этот разговор, не обнадеживает. Микки решает просто промолчать, в надежде, что таким образом заставит Йена выбросить эту мысль из головы, но, конечно же, это не срабатывает. ‒ Как так вышло, что вы с Мэнди вообще захотели играть в группе? ‒ продолжает Йен. ‒ Я имею в виду, откуда это взялось? Не похоже, что в школах нашего района была музыкальная программа. ‒ Что, она еще не рассказала тебе всю историю нашей жизни? ‒ Думаю, что она приберегает некоторые части для своей автобиографии. Микки закатывает глаза. ‒ А как ты решил, что хочешь зарабатывать на жизнь, взрывая террористов? ‒ Хорошо, ладно, ‒ Йен вскидывает руки. ‒ И кстати, я никогда не видел настоящего боя. Мы в основном делали всякое дерьмо вроде охраны школьных входов и проверки дорог на предмет закопанных фугасов. ‒ И ты присоединился, потому что тебе нравится, как ты выглядишь в камуфляже. ‒ А ты почему? ‒ Глаза Йена мерцают, и Микки предпочел бы съесть еще больше блинов, чтобы избежать этого вопроса. Хотя, вопрос хороший, и он действительно не возражает ответить на него. Ему нравится рассказывать Йену всякое разное, но он никого ни во что не посвящает, если может этого избежать. ‒ Я не знаю, чувак, ‒ говорит он через минуту. На лице Йена отражается удивление; он, видимо, решил, что Микки оставил эту тему. ‒ Это то, чем мы с Мэнди занимались, чтобы выпустить пар, когда были детьми. Мои братья избили бы меня, если бы узнали, что я трачу время на написание песен и прочее дерьмо, но Мэнди почему-то считала, что это круто. И у нее была подруга, чья мама преподавала фортепиано. Она научила Мэнди играть. ‒ А как ты научился играть на гитаре? ‒ Самоучка, ‒ говорит Микки. Он колеблется с минуту. ‒ Когда мне было двенадцать, ‒ начинает он, и это кажется странным, потому что это дико нелепая история, которую он никогда никому не рассказывал. ‒ Один парень задолжал моему отцу деньги. Ему всегда кто-то должен, но этот чувак задолжал ему около десяти штук и не заплатил. Так что, Терри, мой дядя Тони и брат Игги ограбили его дом, забрали все, что выглядело ценным, и, по какой-то причине, Тони прихватил гитару парня. Возможно, он думал, что сможет продать ее или что-то еще, но это был просто хлам. Терри собирался выбросить ее, но я увидел, что она валяется в гостиной со всеми другими вещами, схватил ее и спрятал в своем шкафу. Йен смотрит на него с открытым ртом, и его лицо медленно расплывается в улыбке. ‒ Ты украл украденную гитару, ‒ говорит он. ‒ И лабал на ней, когда Терри не было дома, разучив несколько аккордов. Прошло некоторое время, и когда Мэнди узнала об этом, то потребовала, чтобы мы создали группу. Ей было, наверное, лет десять, но идея застряла, я полагаю. ‒ Ты научился играть на гитаре, не умея читать ноты? ‒ спрашивает Йен. ‒ Да, ‒ огрызается Микки, защищаясь. ‒ Не так уж сложно сказать, какой звук с каким сочетается. И теперь я могу, научился. ‒ Нет, я впечатлен, ‒ говорит Йен. ‒ У тебя должно быть потрясающий слух. ‒ Ага, неважно. ‒ Я серьезно! ‒ Мэнди начинала учить меня, но мы не так далеко продвинулись, ‒ говорит Микки. ‒ Она многому меня учила, ну, знаешь, с тех пор, в том числе теории музыки и прочей херне, но я был подростком и мне не очень-то хотелось сидеть спокойно, пока моя младшая сестра учила меня аккордам. ‒ Когда ты научился? ‒ спрашивает Йен. ‒ Малолетка, ‒ Микки жует вафлю с набитым ртом. ‒ Больше нечем было заняться, кроме как тренироваться и читать книги. ‒ Ты был в колонии для несовершеннолетних? ‒ Да, ‒ говорит Микки. ‒ Когда мне было шестнадцать. ‒ За что? ‒ Нападение. ‒ Пожимает плечами Микки. Он выполнял работу для своего дяди, и все пошло не так, но на самом деле он не хотел бы поднимать эту историю. ‒ Вот дерьмо, ‒ говорит Йен. ‒ Э-э, неважно. Могло быть и хуже. По крайней мере, обвинение не было связано с наркотиками, как у Игги. А что насчет тебя? ‒ Насчет меня? ‒ Тебя когда-нибудь за что-нибудь арестовывали? ‒ Нет, ‒ отвечает Йен, и Микки поднимает брови. ‒ Серьезно! Никогда не был задержан. ‒ Хочешь сказать, что никогда не попадался, ‒ говорит Микки, и Йен смущенно смеется. Вот такой, слегка раскрасневшийся от проступившего на его лице румянца и немного смущенный, он выглядит очень привлекательно. ‒ Ага, ладно, да иди ты, ‒ смеется он. ‒ Я определенно вляпывался в кое-какое дерьмо. Лип прикрывал меня по-крупному один или два раза, чтобы сохранить мою запись чистой. ‒ Что такого ужасного ты сделал? ‒ Однажды меня остановили за рулем угнанной машины. Мы ее не угоняли, это сделал бывший придурок-бойфренд Фионы, но мы были за рулем. О, и как-то раз мы украли лазер из колледжа, чтобы Лип мог построить робота. ‒ Лазер. ‒ Говорит Микки. ‒ Для робота. ‒ Боевой робот. ‒ Йен занят тем, что вытаскивает соломинку из бумажной обертки, но он улыбается ему поверх молочного коктейля. ‒ Мы на нем кучу бабла срубили. Трофей все еще лежит в нашей гостиной. Думал, Фиона прибьет нас в тот раз, но она сдержалась. Едва. ‒ Ладно, хорошо, ‒ говорит Микки. ‒ Ты не совсем обыватель. ‒ Со мной еще не все потеряно, вроде того. Однажды я на самом деле сломал кому-то ногу! ‒ Лицо Йена озаряется. ‒ Господи, да не заводись ты так. ‒ Раньше я занимался карате. ‒ О, ну конечно, ‒ говорит Микки. Йен комкает обертку от своей соломинки и щелчком запускает с кончика пальца. Шарик попадает Микки прямо в лоб и отскакивает в лужицу сиропа на его тарелке. ‒ Тебе пять лет что ли? ‒ возмущенно спрашивает Микки. У Йена такое лицо, которое, вероятно, должно выглядеть невинным и скромным, но в основном делает его похожим на щенка, которого пнули. Микки скептически смотрит на него, помешивая соломинкой лед в стакане с водой, и выражение лица Йена «О, это был не я» становится еще более нелепым. Слишком. До такой степени, что Микки не чувствует себя виноватым, когда выдергивает соломинку из своего стакана, заткнув ее сверху пальцем, чтобы вода внутри осталась, и, вставив ее в рот, разбрызгивает на это обиженное лицо. ‒ Да что с тобой такое, черт возьми? ‒ вскрикивает Йен, вытираясь. Его лицо и рубашка почти не промокли. В ярости, Йен берет вилку и подцепляет ею часть взбитых сливок со своего молочного коктейля, вероятно, с намерением запустить их через стол, как с катапульты, но в этот момент подходит официант, чтобы снова подлить им воды. Они оба виновато подпрыгивают, и Йен кладет вилку обратно. Их официант, молодой человек с темными волосами, скептически смотрит на них, когда протягивает руку через стол, чтобы налить воду в стакан Микки, и как только он уходит, они одновременно начинают смеяться. ‒ Нам придется оставить ему большие чаевые, ‒ ухитряется сказать Йен через десять минут (или то, что кажется десятью минутами). ‒ Сначала хочу побольше узнать о вашем роботе-убийце, ‒ говорит Микки. Йен рассказывает ему, а затем начинает новую историю о бывшем бойфренде своей сестры и его бизнесе по краже автомобилей, а после этого продолжает описывать, как они с семьей однажды инсценировали смерть отца, чтобы вытянуть его из неприятностей в связи с одним дельцем. Это, по-видимому, связано с контрабандным лошадиным транквилизатором и большим количеством фальшивых рыданий, и все это настолько смешно, что Микки едва замечает, что ресторан опустел после часа ночи. Он понимает это, когда возвращается официант и многозначительно интересуется, собираются ли они заказать что-нибудь еще, или просто продолжат сидеть там. Йен расплачивается, оставляет почти двадцать процентов чаевых. Вклад Микки заключается в демонстрации фака, когда они уходят, таким образом, он чувствует, что в целом, сравнял счет. Только когда они оказываются снаружи, Микки понимает, что при других обстоятельствах это можно было бы считать свиданием. Он отталкивает эту мысль и сосредотачивается на том, что говорит Йен, а именно: ‒ Ты пойдешь домой пешком или сядешь на автобус? ‒ Поеду на автобусе, ‒ говорит Микки. Рядом с домом Йена есть остановка, ночь теплая, ясная и только немного влажная, поэтому он следует за Йеном вниз по улице. Звезды уже высыпали, едва различимые между зданиями, слоями облаков и светового загрязнения. Он все еще может видеть их, хоть и с трудом; размытые точки света. Йен замечает, что он смотрит в небо, пока они идут, потому что оглядывается на Микки и немного замедляется. ‒ Я проходил базовую подготовку черт его знает где в Колорадо, и единственным преимуществом было ночное небо. Становилось так темно, и звезды были такие яркие, совсем не как здесь. Ты выходил на улицу, и небо простиралось в бесконечность. Это было странно, но удивительно. Микки никогда больше нигде не жил. Он даже не может себе этого представить. ‒ Ты скучал по городу, когда был в дислокации? ‒ спрашивает он. Они подошли к дому Йена, и Йен повернулся к нему, слегка нахмурившись. ‒ Да, ‒ признается он. ‒ Я и не думал, что буду, совершенно. Был так готов убраться отсюда нахуй. А потом я ушел. Скучал в основном по семье, но и по Чикаго тоже. Конечно, было здорово увидеть места, которые так сильно отличаются от того, к чему я привык. Но я не знаю, уеду ли я снова. ‒ Бля, чувак, ‒ качает головой Микки. ‒ Мне было достаточно трудно перебраться из одной части города в другую. ‒ Он ухмыляется, глядя на Йена. ‒ Хотя это расстояние, кажется, не имеет значения, когда в бассейне твоей сестры засели торговцы метамфетамином, а? ‒ Фиона ожидает, что я ракетой примчусь и из Багдада, если вопрос встанет о безопасности детей, ‒ говорит Йен. ‒ И, да поможет мне Бог, я, по крайней мере, попробую. Не то чтобы они нуждались в моей помощи. Дебс грозно орудует бейсбольной битой, а Карл мешает коктейли Молотова в качестве хобби. ‒ Они бы хорошо поладили с Мэнди, ‒ говорит Микки, а Йен смеется и в уголках его глаз появляются морщинки. Половина его лица освещена уличными фонарями, расположенными возле лестницы, ведущей к входной двери, желтоватыми и немного расплывчатыми, а волосы, падающие на глаза, отбрасывают длинные тени на его щеки. ‒ Это была хорошая идея, ‒ говорит Йен, и его голос становится тише, а может быть, просто мягче. ‒ Гораздо лучше, чем сидеть в баре, погрязнув в плохом настроении. Микки проглатывает что-то саркастическое. ‒ Да, что ж, ‒ говорит он, ‒ у меня тоже был не самый лучший день в жизни. ‒ Тогда хорошо, что уже наступило завтра, ‒ говорит Йен. ‒ А это значит, что я должен сейчас лечь спать, чтобы иметь хоть малейшую надежду вовремя встать на работу. ‒ С некоторым чувством вины Микки вспоминает, что обещал Мэнди проснуться утром пораньше и порепетировать с ней, чего, вероятно, теперь не случится. ‒ И смотри, вон автобус. Точно в срок. ‒ Автобус сворачивает за угол в конце улицы. ‒ Ну, увидимся, ‒ говорит Микки. Есть что-то такое в том, как Йен смотрит на него, в том, как его глаза выглядят яркими, теплыми и немного сонными в странной атмосфере желтых уличных фонарей, что заставляет Микки почти остановиться и сказать ему, чтобы он тоже сел в автобус и поехал к нему домой. Это мимолетная мысль и чертовски глупая, но от остроты своего желания сделать это Микки на мгновение чувствует слабость. Он резко оборачивается и делает несколько шагов, чтобы подойти поближе к автобусной остановке. ‒ Ага, ‒ говорит Йен. ‒ Спокойной ночи, Микки. ‒ Его шаги начинают удаляться по лестнице. Автобус все еще едет по улице, и сердце Микки не перестает колотиться о его грудную клетку, пока он смотрит, как тот приближается. Это говорит ему, что у него есть около тридцати секунд до того, как автобус остановится у обочины и до того, как Йен поднимется по лестнице, чтобы сделать что-то очень, очень глупое. Невероятное и совершенно безумное. Чертовски сумасшедшее. То, за что отец Микки, если бы увидел, разбил бы бутылку о его голову. Или еще хуже. Его сердце бешено колотится, и он чувствует, что если ничего не сделает, не развернется, или не побежит навстречу автобусу, то воспламенится. Его тело принимает решение за него, потому что он оборачивается, на самом деле не успев решиться, перепрыгивая по лестнице через две ступеньки. Йен только наполовину поднялся, так что Микки добегает до него в три больших шага, и тот начинает поворачиваться на звук. У Микки есть мгновение, прежде чем он полностью достигнет Йена, прежде чем его протянутая рука коснется плеча Йена, когда он мог бы остановить свой порыв и вернуться. Тебя изобьют, если будешь так себя вести, ‒ звучит непрошеный голос его отца. На хуй Терри, ‒ думает Микки и целует Йена в губы. Он делает шаг назад и практически слетает вниз по лестнице, спустя вероятно всего лишь пару секунд, подняв средний палец для пущей убедительности и бросается в открытые двери пустого автобуса прямо перед тем, как они начинают закрываться. Он показывает водителю свою карточку и падает в кресло, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле со скоростью мили в минуту. Йен стоит на середине лестницы, когда автобус отъезжает от тротуара, но Микки кажется, что он видит, как тот улыбается.________________________________________
Их выступление на следующий день идет хорошо, действительно хорошо. Они играли в одном и том же баре достаточно часто для того, чтобы, по всей видимости, собрать своего рода последователей, и в толпе приличное количество людей, одетых в футболки их группы и фактически поющих слова песен Микки. Слова, которые он написал. Это ошеломляющая мысль и Микки беспокоится, что начнет паниковать, если слишком сильно сосредоточится на ней. Йен, разливающий пиво в футболке «Мэнди и Проступки», которая немного тесновата ему в плечах, вызывает аналогичную реакцию наряду с чувством, которое Микки может только действительно сравнить с тем, что происходит, когда вы бросаете «Ментос» в наполовину полный кувшин кока-колы, за исключением того, что это происходит в его желудке. В середине их выступления он приносит им свежее пиво и дерзко спрашивает: ‒ Хотите подписать мою футболку? ‒ У него даже есть перманентный маркер в руке. Мэнди пишет свое имя большими буквами на животе Йена и рисует маленькое сердечко вместо буквы «э». Микки закатывает глаза, но строчит свои инициалы под левой ключицей Йена прямо над словом «Проступки». Йен ухмыляется и отпрыгивает, а Микки решает исполнить кавер «Ной и Кит»*, потому что это единственное, что, кажется, соответствует странному, счастливому ощущению под его ребрами. * Noah and the Whale ‒ британская инди-рок и фолк-группа. Бар переполнен к тому времени, когда они заканчивают, поэтому вместо того, чтобы попытаться пробраться через толпу, Микки подумывает написать Йену и спросить, не хочет ли тот встретиться с ним дома позже, и выходит через служебный вход чтобы покурить, потому что перспектива заставляет его невероятно нервничать. Задняя дверь бара выходит в переулок, где сотрудники курят во время своих перерывов; дверь наружу находится в середине коридора, в котором нет ничего, кроме кладовки уборщика и туалета для персонала в конце. Микки выходит на улицу. Зажигалка никак не срабатывает, а только чиркает, выпуская гарь, и он так сосредоточен на борьбе с ней, что с того места, где он стоит, сразу не замечает людей, прислонившихся к стене в конце коридора, внутри здания. Девушка с каштановыми волосами, сосредоточенно целующая кого-то еще. Микки пока не закрыл дверь полностью, и он может видеть их в щель; он собирается снова открыть дверь и спросить, есть ли у кого-нибудь из них зажигалка, когда девушка отступает, и он видит по линии носа, что это Светлана. У нее очень своеобразный нос. Она смеется, откидывая волосы с лица, и выглядит раскрасневшейся и очень хорошенькой. Через секунду ее партнер слегка сдвигается так, что свет падает на ее лицо, и Микки роняет зажигалку. Это Мэнди. Мэнди, кокетливо покусывающая губу, когда Светлана говорит что-то, чего Микки не слышит. Мэнди, чья помада слегка размазана в уголке рта, и которая все равно широко улыбается. Мэнди, которая протягивает руку, чтобы заправить прядь волос за ухо Светланы, и наклоняется вперед, чтобы поцеловать Светлану так медленно и чувственно, что Микки поворачивается и закрывает дверь до конца. Они целуются как люди, которые уже целовались раньше, и которым комфортно целоваться друг с другом, а не как незнакомцы, целующиеся в первый раз. Он делает очень глубокий вдох, пытаясь привести мысли в порядок и отчаянно нуждаясь в сигарете. Его сестра встречается со Светланой? Светлана ‒ тот человек, с которым встречалась Мэнди? Мэнди стала такой хихикающей и сентиментальной из-за девушки? Девушки, которую он знает и которая регулярно угрожает заколоть его кухонными принадлежностями, если он не будет носить ее сумочку? Пожалуй, было бы легче, если бы это не имело никакого смысла, но это так, и то, что Мэнди встречается с девушкой, и то, что эта девушка ‒ Светлана. Микки в основном недоумевает, как он это упустил. Он был отвлечен другими вещами. Кстати говоря. Вместо того чтобы вернуться тем же путем, каким пришел, он выходит из переулка и снова заходит в бар через парадную дверь, проталкивается к стойке и хватает Йена за локоть, как только тот больше не несет кому-то напиток. ‒ Эй, ‒ говорит Йен, стараясь не выглядеть раздраженным, но ему не вполне удается. ‒ Что… ‒ Ты знал о Мэнди и Светлане? ‒ шипит Микки. Йен моргает, глядя на него. ‒ О, ‒ говорит он. ‒ Да. Я знал. А что? Ты… ‒ Видел их, ‒ говорит Микки. ‒ Только что. ‒ И? ‒ Лицо Йена граничит с тревогой. ‒ Что «и»? ‒ фыркает Микки. ‒ Ты что, думаешь, я буду психовать, потому что Мэнди теперь трахает девочек? ‒ Довольно неожиданно обнаружить такое ни с того ни с сего, ‒ говорит Йен. ‒ Ты не ошибаешься, но Господи, мне просто нужно выпить, я не собираюсь закатывать истерику. Да ладно тебе. ‒ Правильно, ‒ улыбается Йен. ‒ Виски? ‒ Молодец. ‒ Йен достает из-под стойки стакан, наполняет его, добавляет содовой и пододвигает к Микки. ‒ Эй, послушай, ‒ говорит он, теребя зубами нижнюю губу. Это отвлекающее движение, но его голос серьезен, поэтому Микки отводит глаза от рта Йена, чтобы встретиться с ним взглядом. ‒ Не надо, эм, ‒ Йен явно пытается тщательно подобрать слова. ‒ Не лезь ей в глотку из-за этого. Она очень беспокоилась о том, чтобы найти способ самой тебе рассказать. ‒ Что? ‒ Микки, уже собирающийся осушить свой стакан, моргает. ‒ Неужели? Йен решительно кивает. ‒ Так что просто позволь ей, если можешь, ‒ говорит он. ‒ Позволь ей сделать это, когда она будет готова. ‒ Вы болтаете об этом дерьме, когда меня нет рядом? ‒ говорит Микки, но кивает. Йен вздыхает с облегчением. ‒ Конечно, не буду, ‒ говорит он. ‒ Но мне бы не помешала еще одна порция. ‒ Ага, принято, ‒ Йен улыбается ему через барную стойку. Вокруг кричащие и танцующие люди, которые толкаются локтями возле Микки, чтобы освободить себе пространства у стойки и попытаться привлечь внимание барменов, но Йен улыбается своей кривой медленно растущей улыбкой только для Микки и ни для кого больше, и это заставляет Микки чувствовать себя. Ну... Странно. Тошнотворно. Полностью беззащитным. Но также, что все, вероятно, будет просто прекрасно, если он сможет заставить Йена так улыбаться.
