Заклеймённый

       Воспоминания смазаны туманом горячки — и равнодушия. Эмоции вспыхивают сверхновой в последнем бою, когда он еще представляет из себя настоящего Второго Нефрита клана Лань. Наверное, есть нотка богохульства в признании его чем-то… стоящим, когда врагами оказываются старейшины.        И плевать?        Говорят, кнут приносит мучительную боль. С каждым ударом словно высасывает жизнь.        Ванцзи не чувствует ничего. О нет, кожу жжёт, словно тавро клана Вэнь клеймит именно его — несколько десятков раз. Но забавно признавать, что боль тела сламывают не тренировки: недостойные благородного мужа чувства.        Смешавшиеся мысли заботливо огибают имя, точно всплывающих в голове растянувшихся в вечной улыбке губ недостаточно.        Вэй Ин всегда… слишком. Смех, голос, свистящий шёпот, тепло прикосновений — во всём… слишком.        Ванцзи приходит в себя как урывками. Холод мазей не приносит облегчения, будто что-то глубоко внутри, не спина. Пересохшими губами смеётся обрывисто в тишине цзинши тёмными ночами, чувствуя, как царапают горло непривычные звуки.        Голоса брата и дяди смешиваются в монотонный гул, разбирать который нет ни малейшего желания. Они приходят часто: за пеленой болезни он различает шорох шагов, ласковые прикосновения Лань Хуаня, не имеющие смысла увещевания Лань Ци Жэня…        Во тьме цзинши хочется услышать шепот единственного человека; любоваться им, точно изящнейшей девушкой, — восторгаться резкостью линий словно из мрамора высеченного лица, ладной худощавой фигурой, шёлком длинных волос, изящными пальцами, сжимающими флейту ласково и бережно…        И это заводит в тупик. Давно ли части прекрасного тела гнили на горе Луань Цзан?        Мысль обдаёт кипятком.        Он дышит часто и рвано, комкая непослушными пальцами покрывало. Пелена перед глазами как истончается, пропускает тёмный силуэт на фоне сияния луны из-за распахнутых занавесок. По щеке призраком скользят тёплые пальцы, вырисовывая только им известные узоры.       — Лань Чжань, — зовёт голос.        Нависший над ним Вэй Ин улыбается, прячет в глубине глаз вину и обеспокоенность; волосы его волной спускаются на грудь Ванцзи, щекоча холодом разгорячённую кожу.        …Воспоминания отступают.        Он любил оглаживать шероховатыми подушечками пальцев его шрамы, точно надеясь стереть рваные линии на поверхности кожи; касаться губами выступающих, розоватых даже спустя столько времени бугорков, будто бы невдомёк совсем, что клеймят его не дисциплинарным кнутом, даже не тавром Вэней, что Ванцзи находит в смятении духа, — им самим. Сиянием глаз, дьявольскими выходками, бесстыдством и теплотой прикосновений…        Клеймо Ванцзи — Вэй Ин.        И он, кажется, об этом давно уже не жалел.