Любимая футболка Ральфа

Отмычки шуршали в замочной скважине, освещённой дрожащим светом фонарика, зажатого в зубах. Поворот, ещё один, и замок поддался с глухим щелчком. Стервятник тяжело поднялся с колен, опираясь на трость и вынимая фонарик изо рта, зашёл внутрь и тихо притворил за собой дверь, щелкнул выключателем. Комнату залило тусклым ржавым светом, и Стервятник на секунду зажмурился. Было тихо, чертовски тихо, и часы, висевшие на стене, словно бы остановились. Казалось неуместным нарушать эту тишину даже своим дыханием, но вместе с тем — хотелось разбить это молчание, чтобы пустота комнаты перестала давить со всех сторон. Стервятник сделал несколько шагов. Потертый и поцарапанный в нескольких местах пол отозвался чужеродным скрипом, будто вдавливая в мозг осознание, что Птичий вожак один в этой комнате. Холодно, воздух казался тяжёлым от пыли, словно это вековой заброшенный склеп, а не комната, в которой жили всего несколько недель назад. Стервятник присел на диван — неприятный, неуютный, забывший человеческое тепло — и осмотрелся. Все такое знакомое: стол, покрытый ровным слоем пыли, сгорбленная коричневая лампа на нем, стул с отодранной с угла обивкой, шкаф с лакированными дверками и почерневшими металлическими ручками, книжные полки, на которых пыль жила гораздо дольше, чем на столе, и въелась под заскорузлые корочки выцветших переплетов. Все такое знакомое и такое чужое — без едкой сигаретной дымки, без запаха остывающего кофе, без Ральфа. Стервятник чувствовал себя здесь пустым, словно скорлупа от ореха. Ещё вчера внутри слышался глухой стук крепкого, маслянистого орешка о стенки, а сегодня — трещина и сухая пустота внутри. Он зябко поежился и встал, прошёлся вдоль стола, проводя пальцем по краю столешницы, рисуя на ней неуверенную линию в пыли, прочитал знакомые названия, тесно скучившиеся на полках, подошёл к шкафу и потянул за ручку. Дверка с протяжным скрежетом распахнулась, зияя пустыми полками и металлическими плечиками, точно обглоданный рыбий скелет. Лишь под самым потолком обнаружилось аккуратно сложённое тряпичное содержимое. Стервятник протянул руку, перебирая пальцами пыльные жесткие казённые простыни, под ними была ветхая стопка утеплённых подштанников нежного голубого оттенка, старые джинсы, забрызганные краской и дожидавшиеся, видимо, случая быть обрызганными ей вновь, и растянутая чёрная футболка. Стервятник вытянул её из-под завала и развернул. Он помнил эту футболку, которая давно позабыла свой родной чёрный цвет, с растянутой горловиной, с рукавами в мелкую дырочку, с потрескавшейся и ободранной эмблемой рок-группы, такой потертой, что надпись мог разобрать только тот, кто точно знал, что там написано. Стервятник знал. Он видел надпись, когда она была ещё четкой и яркой — эту футболку Ральф носил, когда они ездили в старый санаторий на море и потом какое-то время здесь, в Доме, в неурочные часы. Стервятник улыбнулся, вспоминая Ральфа в этой футболке. Тогда он казался ему молодым, дерзким и очень крутым. Не хватало только кожаного браслета с заклепками, но и перчатка отлично смотрелась. Пожалуй что, именно тогда Стервятник понял, что пропал. Яркие воспоминания жгли нутро, наполняя легкие, как густой кисель, пальцы напряжённо сжимали истончившуюся от времени ткань, и Стервятник вдруг не удержался, утыкаясь в футболку лицом, закрывая глаза. И ему померещилось, что она все ещё пахнет Ральфом, хотя Стервятник не видел на нем этой футболки уже пару лет. Наверное, она и в шкафу-то задержалась в одном строю с джинсами в ожидании внезапного субботника или чего-то такого. Но сомнения моментально вытеснились — тяжёлым табачным духом крепких сигарет, тонким ароматом кожи и мёда, оставленным туалетной водой, острым, дурманящим запахом самого Ральфа. В голове тот же миг потемнело, а губы задрожали, приоткрываясь, вдыхая эту обжигающую смесь таких знакомых запахов, впуская её в горящие легкие. Стервятник дышал сумасшествием, вспоминая чёрные глаза, от которых сковывало все тело, глубокие морщинки на лбу между бровями, небритый подбородок, к которому так хотелось прикоснуться пальцами, провести губами. И темные густые волосы, в которые обязательно нужно было зарыться носом, крепко обнимая за шею, оглаживая затылок. И пальцы, которые обжигали мимолетными касаниями, которые хотелось сжать в своих, освободить от перчатки, целовать, обхватывая губами костяшки. И крепкое подтянутое тело, увидеть которое удавалось так редко, а насладиться в полной мере в последний раз — на летних каникулах, которое хотелось бесконечно гладить раскрытыми ладонями и самыми кончиками пальцев, ласкать языком, наблюдая как вздрагивает живот от прикосновений к чувствительным местам. Стервятник комкал в руках провоцирующую деталь гардероба, осознавая, что никогда прежде ему не доводилось касаться самого Ральфа откровенней, чем он касался этой футболки, никогда не доводилось вдыхать этот умопомрачительный, парализующий запах ближе, чем сейчас, за исключением, пожалуй, той проклятой ночи, когда ему было на это наплевать. И вряд ли подвернется ещё такой случай когда-либо в будущем. От ощущения жгучего, затапливающего тело горячей смолой чувства близости Стервятника колотило крупной дрожью. Ноги слабели, в ушах звенело, в горле словно застрял горячий песок и опустошающее желание разъедало кожу на пальцах. Стервятник доковылял до дивана, беспомощно завалившись на него и прижимая злосчастную футболку к груди. Рёбра будто сдавило тугим ремнём, ладони вспотели, а в штанах стало невыносимо тесно и неудобно. Стервятник расстегнул молнию и запустил руку в джинсы, закрывая глаза и стараясь не думать о том, насколько бесстыдно его действия выглядели бы со стороны. Под закрытыми веками он видел чужие пальцы, аккуратно убиравшие светлую прядь с его лица, губы, которых он касался своими, застывая в предвкушении, подрагивающие ресницы, прикрывающие блестящие чёрные глаза. Картины потрясающие в своей реалистичности, заставляющие задыхаться, заставляющие двигать рукой быстрее и резче, цепляясь кольцами за молнию, заставляющие напряжённо замереть на самом пике этого опустошающего безумия. Срывающие с губ невольный задушенный стон, оглушающий в пустоте брошенной комнаты. *** Стервятник смотрел на себя в зеркало в чужой холодной ванной, смывая с дрожащих рук следы своей постыдной несдержанности. Горящие щеки, потекшая в уголке правого глаза тушь, приоткрытые сухие губы, через которые рвётся тяжёлое дыхание. Сколько раз он представлял себя вот так, в ванной Ральфа, встрепанным, раскрасневшимся, с безумными глазами. Вот только в его фантазиях это Ральф доводил его до этого безумия, а не чертова футболка, запах которой выворачивал душу наизнанку. От одной лишь мысли, что владельца этой футболки Стервятник может не увидеть более никогда, ядовитый вкус на губах становился ещё горше. Стервятник вышел из ванной, выключая за собой свет, и уставился на футболку, сиротливо пристроившуюся на подлокотнике старого дивана. Внутри ожесточенно скреблось, словно он накануне проглотил все свои кактусы разом. Стервятник аккуратно свернул футболку и подошёл к шкафу, по дороге поднимая с пола брошенную в приступе умопомрачения трость. Но засовывать затасканную одёжку под стопку бездушных пожелтевших от времени простыней отчаянно не хотелось. Хотелось не выпускать её из рук, спрятать под подушкой и вдыхать по ночам болезненный запах утраты, прижимаясь лицом к потрескавшимся огрызкам белых букв. Стервятник решительно захлопнул надрывно застонавшую дверцу шкафа и покинул комнату, любовно обнимая согревшуюся в его руках ткань. *** Ральф вернулся вечером в свою комнату, вымотанный первым днём своей триумфальной репатриации, собираясь распаковать вещи, принять душ и забыться сном. А завтра не помешало бы провести уборку, подумал он, осматривая свои скромные владения. На поверхности стола виднелась изрядно припорошенная пылью, но все же заметная полоса вдоль края столешницы. Ральф улыбнулся, тепло и как-то вместе с тем горько — заходил. Он скучал, скучал по Стервятнику больше всего, а может, только по нему одному. Да и вернулся потому только, что не мог не посмотреть больше в эти золотистые глаза, обведённые скорбными чёрными тенями. Ральф обречённо вздохнул и открыл шкаф, подтаскивая к нему сумку с вещами, и стал распихивать свою одежду по пустующим полкам, развешивать брюки и пиджаки на тонкие металлические плечики. Справившись с содержимым сумки, он затолкал её в самый низ, снял рубашку и, бросив ее на стуле, полез на верхнюю полку за старой футболкой. Единственной вещью, которую он оставил здесь намеренно. Уж очень сильно она ассоциировалась со Стервятником. Ральф купил её несколько лет назад и носил, практически не снимая, все лето, два или три года подряд. От нещадной эксплуатации надпись на груди потерлась и осыпалась, футболка растянулась и стала такой мягкой и уютной, что Ральфу нравилось нырять в неё в свободное от воспитательских обязанностей время, устраиваться на диване с книжкой или на подоконнике с сигаретой. Он был в ней, когда незадолго до своего отъезда поймал изрядно выпившего Стервятника ночью в коридоре. Ральф помнил, как пьяно блестели глаза Птицы в скупом свете фонарика, когда он держал его пошатывающегося за локоть. Ральф дежурно отчитывал Птичьего вожака, а сам не мог отвести взгляда от этих глаз, от слипшихся от туши ресниц, от бледных губ, растянувшихся в едва заметной улыбке. — Тебе есть что мне сказать? — сурово спросил Ральф. Стервятник качнулся вперёд, опуская ладонь ему на грудь и дыша хвоей прямо в губы. — Я послушал эту вашу группу, — произнёс он, обводя пальцами нечеткие буквы у Ральфа на груди. — Не совсем в моем вкусе, но мне понравилось. Ральф слышал его слова будто через плотный слой ваты, которой обложили голову. Его больше занимало то опаляющее чувство, что разливалось в груди, словно Стервятник оставляет у него на коже раскалённые очертания угловатых букв. Ральфу даже почудилось, что Птица царапает его своими длинными чёрными когтями, разрывая плоть. Он не был уверен. Потому что губы горели, внутри все сжалось в тугой комок, а взгляд намертво прикипел к языку, мельком облизнувшему сухие губы. — Стервятник... — выдохнул Ральф и медленно убрал с его лица светлую прядь, невесомо очерчивая кончиками пальцев острую скулу, касаясь бесчисленных металических колечек в ухе. Стервятник придвинулся к нему вплотную, цепляясь за футболку, сминая в кулаке кривую надпись, и прижался губами. С мгновение он медлил, не то осознавая свой поступок, не то ожидая реакции от Ральфа. И Ральф поцеловал в ответ, легко, сладко, забывая себя в этом опьяняющем касании губ. Он оправдывал себя тем, что Стервятник назавтра и не вспомнит о мимолетном поцелуе, но это оправдание вместе с тем нависало над ним укором — воспользовался состоянием пылкого подростка. Поэтому когда поцелуй прервался, Ральф более не позволил своей слабости просочиться на свет карманного фонарика и препроводил воспитанника в его спальню, помог снять обувь и затолкал под одеяло. Как бы то ни было, о поцелуе Стервятник действительно не вспомнил, а если и вспомнил, то принял за хмельные сновидения. А вот Ральф помнил о нем каждый день, встречая Птицу в коридоре и провожая его тоскливым, голодным взглядом. Помнил каждую ночь, оставаясь наедине со своими испепеляющими плоть желаниями и непреодолимым соблазном натянуть свою старую футболку, чтобы ощутить сжимающее лёгкие томление, словно ладонь Стервятника все ещё там — на его груди. Он помнил о нем, когда сбежал из Дома, лёжа без сна в своей чересчур большой постели, в пустой и слишком чужой квартире. Помнил, вернувшись и увидев вновь янтарные глаза в плену острых жирных стрелок подводки. Ральф на минуту растерялся, не найдя свою футболку под заляпанными краской джинсами, а потом вспомнил пыльную полоску, рассекающую столешницу, тронутое румянцем бледное лицо Стервятника и взгляд, который тот все время пытался отводить во время их разговора, но неизменно встречался с Ральфом глазами вновь и вновь. Ральф ухмыльнулся, надел одну из футболок, привезённых с собой, и вышел в коридор. Он курил уже вторую, лениво читая новые надписи на противоположной стене, когда в коридоре показался Стервятник. Проходя мимо Ральфа и встречаясь с ним взглядом, он сдержано кивнул и снова отвёл глаза. Ральф выдохнул густой дым и, глядя куда-то себе под ноги, словно невзначай бросил Стервятнику: — Футболку верни. Мне без неё одиноко. Стервятник нервно дернулся и неуклюже оступился, но Ральф успел перехватить его поперёк груди, не позволяя упасть. — Прошу прощения, — пробормотал Стервятник, дрожащими пальцами крепче сжимая свою трость и спеша удалиться прочь. Ральф смотрел ему вслед, катая на пальцах ощущение прикосновения, запечатывая в памяти дикие, блестящие глаза Стервятника, почти скрытые за волосами, его сорвавшееся с тормозов сердцебиение, проникнувшее Ральфу под кожу и разгоняющее теперь его собственное сердце до бешеных скоростей. Едва слышно прошуршали колеса притормозившего рядом Шакала. — Вы такой мрачный, Р Первый, — с неподдельным восхищением произнёс он, — аж Птицы на подлёте падают.