the priest

городок чану после семинарии достается маленький и тихий, эдакая пасторальная мечта: чистые, словно под линейку выведенные, улочки, маленькие кукольные домики и обязательно яркие цветастые палисадники около них. молодой священник осматривает это великолепие с тёплой улыбкой и прикрывает глаза, глубоко вдыхая чистый воздух: городок ему нравится, и бан с удовольствием знакомится с его жителями, проводит проповеди, принимает исповеди и причащает прихожан. все меняется спустя пару лет, когда в город переезжают новенькие. семейство ян не менее тихое и благообразное, чем все здесь, но их сын, скромный милый чонин, будит в пасторе что-то тёмное и грязное. семья ян ходит на проповеди каждое воскресенье, и чан все чаще ловит себя на мысли, что видит мальчишку совсем не таким, каким тот выглядит. маленький ротик, который старательно проговаривает слова молитвы, он хочет почувствовать у себя на члене, чёрные глаза — наполненные грешным удовольствием, а самого чонина — распростёртыми и обнаженным прямо на алтаре. молодой священник ненавидит себя за такие мысли, наказывает сам себя — в прямом смысле, физически, бичует себя., но каждое воскресенье все раны под взглядом мальчика словно исцеляются моментально, и чан взглядом едва не поедает чонина. перед новым учебным годом из епархии приходит распоряжение: исповедовать школьников, чтобы дети шли в школу с чистыми сердцами и мыслями. чан усмехается и качает головой, читая официальное распоряжение, украшенное печатью. да уж, нынешние школьники едва ли сохранят эту «чистоту» даже на неделю., а после он вспоминает о младшем яне и сглатывает. мальчишка ещё не приходил к нему в одиночестве, и отец бан даже представить себе не может, насколько сложно будет сдержаться. тёмное наваждение, мечта, он приходит последним, за витражными окнами церкви уже смеркается, а сам пастор одну за другой тушит свечи на алтаре. мальчишка вздрагивает, тихим голосом просит прощения и говорит, что лучше зайдет завтра. чонин уже идёт к дверям, когда тонкое запястье сжимают и разворачивают. — куда же ты, дитя божье, — чан улыбается добро, ласково, но в глубине его глаз будто черти пляшут, и чонина затягивает в этот чертов — вот уж тавтология — омут, — для исповеди никогда не поздно, расскажи мне все, чтобы я смог отпустить тебе грехи вольные и невольные, очисти душу от скверны. они опускаются на церковную скамью, грубую и жесткую, и чонин облизывает пересохшие губы, а после поднимает на чана взгляд, и старший теряется в том огне, что горит в его глазах. кажется, будто из бездны ада смотрит один из семи смертных грехов — похоть, и священник готов отдаться ему весь. — отче, я грешен, — голос у мальчишки чуть хриплый от молчания, он смотрит в глаза бану с лёгкой усмешкой и закусывает губу, — меня мысли одолевают неправильные, нечистые, и только вы мне помочь можете. ян придвигается чуть ближе, берёт ладонь чана обеими руками и опускает себе на колено: — сны мне снятся, святой отец, грязные и греховные, будто демон мной владеет, — чонин ведёт чужой ладонью вверх по своей ноге, заставляет сжать бедро и выдыхает хрипло, — не душой моей, а телом, берёт меня силой, но я будто не против, будто сам ему отдаюсь. он смотрит в душу, видит все желания молодого священника, да чан и не против, он жмёт мальчишку к себе, едва не на колени затягивая, сжимает ладонями округлые ягодицы и выдыхает в губы: — грешен, сын мой, тебе нужно искупить свой грех. поцелуй с чонином ещё лучше, чем чан представлял: горячие губы и язык выжигают мозг дотла, а невинный с виду парень всем существом въедается под кожу, выгибается топленым воском под жадными прикосновениями и отзывается на каждое. чан сам не замечает, как ян сползает на пол, гулко бъется коленями о каменный пол и вскидывает тёмный мутный взгляд, рваными движениями расстеривая молнию строгих узких брюк: — только на коленях я смогу выпросить прощение! язык на чуть влажной головке заставляет выгнуться дугой, бан закусывает ребро ладони, чтобы не вскрикнуть, и смотрит жадно, как макушка младшего ритмично опускается и поднимается. у него во рту горячо и влажно, он языком скользит по каждой венке, лижет и языком надавливает, а после чуть отстраняется и кончиком с головкой играет. чан всхлипывает невольно и выпускает наружу внутреннего демона: сжимает горло мальчишки рукой, так, чтобы после следы от пальцев остались, усмехается в лицо и приподнимает — только чтобы толкнуть коленями на лавку. чонин вскрикивает и цепляется ноготками в спинку скамьи, выгибается в спине и смотрит через плечо жадно, призывно. чан до колен сдергивает с него джинсы, шлепает по очереди каждую из упругих ягодиц и разводит в стороны. мальчишка действительно исчадие ада, понимает он, потому что между бедер у него влажно и растянуто, чан только на пробу толкается пальцами и тут же заменяет их членом. движения рваные и резкие, потому что обоим слишком давно и сильно хотелось, и тишину храма разбивают хриплые стоны и всхлипы. бан придерживает изгиб округлого бедра и сам не замечает, как сжимает горло чонина ладонью, придушивает слегка: возбуждение лавиной растекается по крови, а мальчишка хрипит гортанно и содрогается всем телом, забрызгивая спермой деревянную лавку. после они долго сидят рядом, развалившись прямо на каменных плитах. чонин протягивает святому отцу подкуренную сигарету, и тот затягивается глубоко, выпуская сизый дымок куда-то под свод церкви. вставать откровенно лень, но младший одевается и поднимается на ноги. дьявольские огоньки в его глазах затухают, и он становится снова тем же невинным чонином, которого чану хотелось сперва, но выдаёт усмешка, когда ян чуть наклоняется и сверкает взглядом: — я буду заходить к вам чаще, святой отец., а ещё… нужно ведь чаще грешить, чтобы получать отпущение грехов, верно?