Религия Бориса Щербины

По сути, любая религия – это всего лишь свод правил и догм, выдуманных людьми в попытке упорядочить категории, не поддающиеся логическому объяснению. Особо продуманные и удачные концепции завоёвывают достаточно большую территорию, как это и случилось с христианским вероучением. Сложная религия, лихо закрученная, ничего не скажешь. И всё же абсолютно неправдоподобная, особенно для таких здравомыслящих материалистов и успешных партийных деятелей, каким был Борис Щербина. Щербина, конечно, не был идеалистом: он понимал, что есть жизнь и смерть, и что смерть неприятна своей непредсказуемостью – она не втискивается в рамки обывательского сознания. Но слишком на эту тему Щербина не заморачивался, представляя себе свою смерть скорее с внешней её стороны: гроб, украшенный цветами, пафосные речи о его партийной деятельности и преданности Союзу, торжественную церемонию после похорон и так далее. Тогда он ещё не знал, как безумно он ошибался, как преступно слеп он был. Не знал, что в момент смерти его это совершенно не будет волновать, что шикарное дубовое ложе с мягким одеялом заменит запаянный цинковый гроб, и уж точно не представлял, что сердце будет так стремиться за грань и так отчаянно верить – в первый и последний раз в жизни. *** Религию выдумывают люди, чтобы спасти себя от мыслей о неизбежности смерти. Щербина понимает это, когда смерть из разряда абстрактных категорий превращается в нечто вполне материальное, почти осязаемое. Метафорическая старуха с косой преследует его на каждом шагу в опустошённой катастрофой Припяти, и даже столь сильный духом человек, как Щербина, несколько раз скатывается в пропасть дикого отчаяния. До Чернобыля он не знал, что смерть может наступить раньше, чем прекратят функционировать мозг и сердце, что реально существуют ходячие трупы – и теперь это все они, каждый из ликвидаторов аварии на ЧАЭС. И потому ему впервые так хочется жить, изо всех сил цепляться за что-нибудь живое, реальное, за кого-нибудь. За любое подтверждение, что он всё ещё жив. Валерий Легасов, кажется, совершенно не обеспокоен своим статусом «живого мертвеца». Щербина впервые видит человека, настолько равнодушного к собственной шкуре – и в то же время так отчаянно переживающего за каждую загубленную жизнь, брошенную на алтарь чернобыльской катастрофы. Этой своей вселенской добротой он напоминает Щербине христианского бога, и Борис невольно вспоминает всё, что помнит из докладов по антирелигиозному просвещению. Странная сказка о том, что бог пожелал стать человеком, пройти испытания кровью, болью и унижением только ради того, чтобы спасти человечество, внезапно приобретает какую-то ясность. Странным образом рыжий, неуклюжий и наивный Легасов становится этаким островком жизни посреди этого давящего отчаяния смерти, границей между живым и мёртвым. Возможно, потому, что он больше них всех знает обо всех последствиях радиации и готов к любому из них. А может и вовсе не поэтому. Борис с ужасом думает о том, что Легасов всего лишь человек. Будь учёный действительно представителем сверхъестественных сил, он бы своими руками разгрёб пожарище, оставленное после взрыва, очистил крышу от графита, и бог знает, что бы сделал ещё. Но вместо этого Легасов стоит там, в нескольких метрах от участка в 15000 рентген и командует взводами своих послушных «биороботов». У Щербины сердце кровью обливается, когда он представляет себе эту картину, стоя внизу, в относительной безопасности от этой чертовщины, от этой невидимой убийцы «Маши». Он знал, как остро Валерий реагирует на необходимость жертвовать жизнями людей во имя миллионов. Наверняка сейчас химик стоит и внутренне оплакивает каждого, кто заходит на крышу в полном обмундировании, и Борис с содроганием думает, как Легасов ещё не сломался под натиском эмоций и когда на его плечи ляжет та самая последняя соломинка, переломившая спину верблюду. Конечно, Щербина не раз становился свидетелем истерик Легасова по ночам. Тогда он просто молча стискивал своего умника в грубых медвежьих объятиях и позволял выплакаться, чтобы завтра снова встретить рассвет нового дня, заражённого радиацией и искажённого страданием сотен, а то и тысяч человек и животных. В такие моменты Борис почти готов молиться, лишь бы увидеть, как Валерий спускается с этой чёртовой крыши, сбрасывает одежду и проходит дезактивацию в специальной палатке. Щербина сам себе с трудом признаётся в том, насколько ценен для него стал этот человек, невзрачный на первый взгляд, но такой смелый и трепетный внутри. Понадобилось время, чтобы по-настоящему узнать его, но Борис ни о чём не жалеет, как бы это не смахивало на сумасшествие. Говорят, чтобы узнать бога, нужно пройти тропой несчастья(1). Для Щербины Чернобыль стал тем самым судьбоносным моментом, когда рациональное и иррациональное смешались в одну субстанцию так, что уже не отличить одно от другого, и ничего не остаётся, как только верить. Борис, правда, сам ещё не понимает, во что верить, но, может, это и не так важно. *** В Припяти ужасно тихо. Щербина никогда не задумывался о том, что такое жизнь, что она не только в теле, гоняющем кровь по венам. Раньше он не придавал значения разным проявлениям жизни – и, боже, как ему теперь всего этого не хватает. За окном не щебечут птицы, не лают собаки, не ездят машины, не смеются прохожие и даже не светят фонари. За стеной ни у кого не бормочет телевизор, не шкворчит сковорода, не раздаются неспешные шаги или детский плач. Ничего. Тишина, гнетущая, мёртвая, словно стискивает виски, сжимает рёбра и выкручивает внутренности. Щербине вспоминаются строки Бродского: «Пустота, вероятнее, хуже ада»(2). И теперь он готов согласиться с поэтом, как никогда. Чтобы хоть как-то убежать от этой тяжёлой тишины, Борис притаскивает в номер «Полесья» радио, которое теперь становится проводником жизни из «внешнего мира» в Зону отчуждения. Валерий, видимо, тоже не может выдерживать долго окружающего безмолвия, потому что всегда засиживается у Бориса допоздна, даже если они почти не разговаривают. Слушать дыхание другого человека, неспешные шаги, тихий голос, произносящий незначительные фразы – становится жизненно необходимым для обоих. Они курят, пьют йодные таблетки, запивая их по полстакана водки, в особо тяжёлые дни увеличивая дозу алкоголя. Щербина уже не скрывает, как сильно нуждается в присутствии Легасова, как сильно хочет, чтобы он жил, жил как можно дольше. – Сколько нам ещё осталось с крышей? – невзначай спрашивает Борис. Они обсуждают это круглыми сутками, и ответ сейчас не так важен – хочется услышать просто живой человеческий голос. Щербина вполуха слушает рассказы Легасова, пока тот не доходит до момента, как один из солдат сегодня оступился на крыше и вместо положенных девяноста секунд пробыл там все сто двадцать. Сердце Бориса пропускает удар. Он резко садится на диван рядом с Валерием и берёт его за руку. Прикосновения – ещё один способ почувствовать себя живым, и тугой узел в груди понемногу ослабевает от ощущения тонкой, почти пергаментной кожи Легасова под мозолистыми пальцами Щербины. – Борис, ты чего? – тут же смущённо бормочет Валерий, не убирая, впрочем, руки, за что политик ему безмерно благодарен. – Ловелас ты, Валерий. Самый настоящий ловелас, – пытается пошутить Щербина, чтобы скрыть своё отчаяние. – Чего? – очки блестят в тусклом свете гостиничных ламп, заслоняя собой недоумённый взгляд учёного. – «Маша», видать, влюбилась в тебя. Отпускать не хочет. Стоишь там, Валерий, и не по девяносто, и не по сто двадцать секунд, и всё она тебя никак не отпускает, зараза. Но знаешь что? Я тебя ей не отдам. Ты вернёшься. Однажды ты спустишься и скажешь: работа окончена. Графита больше нет. И мы отпразднуем с тобой это. Эта женщина не сможет забрать тебя у меня. Легасов в ответ грустно хмыкает. – Это не «Маша». У неё много разных имён, знаешь ли. Боюсь, в этой схватке ты проиграл. – И как же на самом деле её зовут? – интересуется Борис как бы между прочим. – Кто как зовёт. Вот мы с тобой «Машей» обозвали. Кто-то зовёт радиацией, кто-то – чернобыльской катастрофой. Просто электростанцией или даже Припятью. Но на самом деле это Смерть. Борис, мы уже проиграли ей. Ближе я к ней или немножко дальше – не имеет значения. – Чёрта с два! – рявкает Щербина, вставая с дивана. – Не забывай, что я был на войне. У меня со Смертью свои счёты. Нет, мы ещё повоюем. Мы ещё поживём, хоть пять лет, хоть три года. Но это будет жизнь. Борис подходит к радиоприёмнику и включает его погромче. В ночное время нет никаких передач вроде новостей или юмористических выступлений – о нет, только не это, последнего Щербина бы точно не выдержал. Играют спокойные советские песни с незатейливыми мелодиями, идеально дополняющие вечер, разделённый на двоих. – Потанцуй со мной, Валера. На секунду кажется, что в лице учёного мелькает сомнение – но разобрать яснее не представляется возможности – снова очки заслоняют собой половину лица, скрадывая полутона эмоций, ради которых живёт Борис. А потом Легасов просто поднимается с дивана и кладёт руки на плечи Щербины, позволяя покачивать себя в такт музыке. При этом Борис видит, что партнёр по-прежнему где-то глубоко в своих мыслях, возможно, даже, снова стоит на пороге «Маши» и пытается придумать, как бы побыстрее её расчистить, а Борису нестерпимо хочется, чтобы химик был сейчас с ним и только с ним. Щербина абсолютно искренен: он не хочет делить Валерия ни с одной женщиной на Земле, будь то вполне реальная Ульяна Хомюк или не менее реальная Смерть, которой они дали такое ласковое кодовое имя. И Щербине плевать, что, может быть, это неправильно. Он всё ещё слишком живой, чтобы так просто сдаться. – Валера, – окликает Борис, чуть крепче прижимая его к себе. – Скажи мне, веришь ли ты во что-нибудь? Валерий по-прежнему молчит и поначалу вовсе не реагирует. Щербина уже готов попытаться привлечь внимание к себе более настойчиво, когда тот наконец откликается. – Мммм… – задумчиво мычит он, и тёплое дыхание касается плеча Щербины через рубашку. – Да, я верю в справедливость. – Почему именно справедливость? Легасов не спрашивает, отчего у них завязался такой странный разговор в таком странном антураже. Они танцуют – если эти переступания с ноги на ногу в ритме можно назвать танцем – и, обнимая друг друга, разговаривают о вере. – Потому что… потому что то, что происходит сейчас, весь этот ужас – это справедливо в полной мере. Для меня. Я получил по заслугам. – Нет, не говори так, – бормочет Щербина, почти уткнувшись губами в веснушчатый висок. – Ты один из лучших людей, которых я когда-либо знал. – Ты не знаешь меня. В прошлом я был… слушай, я должен извиниться за то, что обозвал тебя бессердечным карьеристом и бюрократом. – Не извиняйся. Ты был прав. – Что ты говоришь брату своему: дай я выну сучок из твоего глаза, а сам не видишь бревна в своём?(3) – горько цитирует Легасов, и Щербина не может вспомнить, откуда это. – Обвинить кого-то всегда проще, чем признать свои ошибки. Я ведь… я ведь гораздо хуже. Я тоже партиец, который не брезговал ради карьеры грязными делишками. Пусть и карьеры учёного, а не политика, но… ты наверняка читал моё досье. Ты видел, что я творил. И теперь понимаю, как неправ я был, как раскаиваюсь. И поэтому жизнь вполне справедливо отплатила мне за всё содеянное. Комната вновь погружается в молчание, ещё более тягостное, пока оба переваривают сказанное, и только звуки радио не дают им окончательно погрязнуть в невесёлых мыслях. – А во что веришь ты? – внезапно тихо спрашивает Валерий, и Борис делает над собой усилие, чтобы не вздрогнуть. Щербина давно ждал этого или подобного вопроса, но он оказывается не готов ответить на него откровенно, хотя хочет этого больше всего на свете. Он не понимает, что вдруг так сдерживает его – прослушка КГБ или собственная уязвимость, которая станет очевидна, если он откроется? Нет, пора прекратить сомнения и терзания. Валера, его Валера здесь, с ним, он был честен, и на это нужно ответить. – Я верю в судьбу, Валера. Я верю с тех пор, как попал сюда, в Чернобыль, что всё происходит не просто так. Мне суждено было встретить тебя и узнать так близко, как бы никогда не узнал в других ситуациях. Быть с тобой… – Нет, не говори так! – в голосе Легасова почти паника, он поднимает лицо, до этого склонённое к плечу Бориса. Даже сквозь очки видно, как сияют в глазах искры испуга. – Так не должно быть! Ты хочешь сказать, что сотни людей пострадали из-за фатальной халатности и гордыни только ради нас? Ради нашей встречи?.. я… я счастлив знать тебя, Борис, но я отказываюсь верить в такую судьбу. Это несправедливо. «А ведь в этой истории про христианского бога нет справедливости, – неожиданно для себя самого думает Борис и фыркает. – Божий сын, пожелавший быть слабым и убитым во имя любви, и божественный отец, устанавливающий запреты и диктующий условия для того, чтобы быть любимчиком его сына. Нет, в этом во всём нет ни капли справедливости». Валерий гораздо более добр и справедлив, нежели весь окружающий мир, он дарит своё тепло и участие каждому проклятому участнику ликвидации, а сам так пронзительно одинок и хрупок. Что бы он там ни говорил об ошибках своего прошлого, Легасов не заслужил такого. Христианский бог солгал – нет в этом мире ни великого блага, ни справедливости, и только выжженные радиацией холодные поля и тёплый Валерий в руках Бориса по-настоящему имеют значение. Борис вздыхает своим невесёлым мыслям, прижимая учёного к себе вплотную и поглаживая по его спине с лёгким нажимом, склоняет голову и целует в изгиб шеи, горячо и влажно и очень, очень откровенно. Расстегнув пару пуговиц на мятой рубашке, Борис отгибает воротник, не прекращая посасывать тонкую кожу, и спускается поцелуями ниже, к плечу, к мелькнувшим под тканью выпирающим ключицам, обводит языком все родинки и веснушки. Легасов внезапно дёргается, пытаясь прикрыться и увернуться от ласк. – Н-н-не надо. Я некрасивый… – бормочет он смущённо и сухо всхлипывает. Щербина же, удерживая упирающегося Валерия так близко к себе, как только возможно, ловит себя на мысли, что о красоте сейчас он думал в последнюю очередь. Да, Легасов наверняка даже в молодости не был обворожительным принцем, что уж говорить теперь, когда вкупе с возрастом на него влияет радиация, стресс и постоянный недосып? Но это оказывается совершенно неважно: Борису по-прежнему хочется прикасаться к нему, с каждой минутой всё сильнее – и он не собирается останавливаться, сделав наконец-то первый шаг. Щербина не поэт, поэтому вместо того, чтобы начать петь оды своему чудаку, он шепчет лишь: – Божественно красивый, – и, положив тяжёлую ладонь на рыжий затылок, собственнически целует в губы, глубоко и сильно. Валерий отвечает ему с жаром, который компенсирует его неуклюжесть. Тяжёлое дыхание, биение сердец и звуки смыкающихся губ, кажется, заглушают даже поющее радио, но Щербине даже становится плевать на прослушку и слежку. КГБ и Горбачёв знают, что только Щербина с Легасовым могут устранить последствия ядерной катастрофы, что других таких специалистов они больше не найдут, тем более уже практически в завершающей стадии всей операции. Никто их не тронет, пока это всё не закончится, а компромата на обоих у КГБ и без сегодняшнего вечера достаточно. Легасов отстраняется, судорожно глотая воздух после головокружительных поцелуев, и Борис пользуется этой паузой, чтобы снять с него очки. Без них Валерий удивительно беззащитный, с мутным, расфокусированным взглядом, с раскрасневшимися щеками. Теперь Борис может рассмотреть каждую ресничку, каждую морщинку в уголках глаз, каждую веснушку на веках – и тонет в глубоких, во всю радужку зрачках. – Как… ты… узнал… как ты… понял… – прерывисто шепчет Валерий, всё ещё не имея сил справиться с дыханием. – Понял что?.. – хриплым низким голосом переспрашивает Борис и чувствует, как от этого звука вибрирует тело в его руках. Сам Щербина занят расстёгиванием рубашки Легасова – и костяшками пальцев он чувствует, как заполошно бьётся сердце учёного. Самое лучшее, самое доброе и храброе сердце из всех, что он когда-либо знал. – Как узнал… что я… ааах… – Легасов не может сдержать полувздоха-полувсхлипа, когда требовательный рот Щербины снова присасывается к его коже. – Что я хочу тебя?.. – заканчивает он еле слышно, и Борис вовремя поднимает голову, чтобы заметить, как учёный стыдливо жмурится от сказанного. Эта стыдливость, неопытность, почти хрустальная хрупкость заставляет Бориса испытать почти что религиозный экстаз: в груди сладко щемит, дыхание перехватывает от восторга, в животе что-то переворачивается, и собственное тело кажется неожиданно лёгким и невесомым. Щербина держит его, как святыню в своих руках, как величайшее сокровище мира. – Я не знал. Я сам давно хотел… От этого откровения у Легасова ослабевают колени, и он бы точно осел на пол, если бы не крепкие руки Щербины, удерживающие его поперёк спины. Борис тащит почти лишившегося чувств химика в спальню, раздевает и укладывает на кровать. Несмотря на то, что Борис давно и безумно этого хотел, несмотря на дикое возбуждение, охватившее всё его существо, он не хочет и не может сделать ничего грубого, жёсткого и болезненного. В противном случае свои действия кажутся ему святотатством. Поэтому Щербина так нежен сейчас, как, возможно, никогда не был ни с одной женщиной в жизни. Он поклоняется распластавшемуся под ним человеку исступлёнными ласками и поцелуями, заставляя Валерия еле слышно скулить и мельтешить руками по простыни. Это верх блаженства, это рай – для обоих. Островок рая посреди ада, оазис жизни в сердце ядерной пустыни. Борис тянет удовольствие, лаская их вдвоём своей широкой ладонью – медленно, неторопливо, невесомо – а Валерий запускает пальцы в его седую гриву и смотрит, не отрываясь, с любовью, с благодарностью, полностью отдаваясь моменту. Борис и сам не может оторваться от созерцания любимого лика. – Боря! – напряжённо выдыхает Валерий, и Щербина понимает, что́ сейчас произойдёт. Мысль о том, что это он, Борис – причина его удовольствия, и вид Валеры на пике блаженства срывают внутри невидимую пружину, и оба изливаются почти одновременно, суматошно ловя губы друг друга. Когда утихла последняя дрожь наслаждения, Борис укачивал Валерия в своих объятиях как ребёнка, сцеловывая солёную влагу со щёк, а учёный тихонько сопел, сонно подставляясь под успокаивающие прикосновения губ. Когда они засыпали, из приёмника за стенкой приглушённо звучал хор, и ангельский голос выводил где-то в поднебесье: «Ты любовь, ты любовь, ты любовь святая, от начала ты гонима, кровью политая…»(4) *** Борис Щербина никогда не был человеком предрассудков, никогда не был фанатиком чего-либо, и даже в партийной деятельности, в условиях идеологии, умел сохранить холодную голову. И уж точно он никогда не был человеком религиозным. Это бред, рассуждал он, верить в то, что невозможно доказать, придумывать невидимых врагов и потом – невидимые добрые силы, чтобы от этих врагов обороняться. Но Чернобыль изменил его, изменил их всех. Впервые Борис столкнулся с таким противником сам – невидимым, неощутимым, но всепроникающим и разрушающим всё на своём пути. Это была радиация, неумолимая и смертоносная. Щербина нашёл своё спасение в Легасове. Теперь они спали вместе, работали вместе, ели, гуляли – не разлучаясь ни на мгновение. Да, Валерий не мог победить радиацию: как и все люди, он был из плоти и крови, но любовь, святая любовь могла победить отчаяние и вдохнуть жизнь, наполненную смыслом, в отравленные лёгкие, даже если им оставалось не больше пяти лет. Борис малодушно не хочет, чтобы их «вояж проклятых» заканчивался, ведь это будет значить, что им с Валерием придётся вернуться каждому к своей жизни, что у них была до Чернобыля. Правда, иногда Борис мечтал, что, ссылаясь на подточенное радиацией здоровье, он отойдёт от политических дел, заберёт с собой Валерия, и они уедут в какую-нибудь глухую украинскую деревню, да хоть бы и здесь, в окрестностях Припяти – они уже всё равно словили рентген больше, чем могли себе позволить. Пенсии бывшего зампреда должно было хватить на них обоих – может, на скромную, не роскошную жизнь – но главное, чтобы Валера был рядом. Больше всего Борис любил Легасова в пижаме, перед сном: таким мягким, домашним и невозможно родным был учёный в такие моменты. Эти мысли согревали: в конце жизни Щербина обрёл смысл, обрёл веру, надежду и любовь, а также мать этих трёх добродетелей – мудрость(5). В эти почти пасторальные мечты ворвалась Ульяна Хомюк – с новыми версиями о том, как мог взорваться реактор РБМК, с требованием правды и справедливости, она разбередила веру Валерия и ушла, оставив их наедине с только что отзвучавшими хлёсткими проповедями. Они прятались от прослушки в одной из центральных школ Припяти – сюда боялись заходить даже офицеры КГБ, настолько жуткими выглядели покинутые классы и пустые коридоры. Здесь было безопасно, здесь и сейчас впервые можно было говорить обо всём. Щербина проводил тяжёлым взглядом Хомюк – неожиданную союзницу, так резко ставшую врагом, как Денница, предавший своего Создателя(5a) – а потом обернулся на Легасова и долго пристально смотрел в любимые глаза, которые сейчас нехорошо, непривычно поблёскивали, отчего взгляд приобретал почти что угрожающее выражение. – Ты ничего лишнего не скажешь, – рычит Борис, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. Хомюк посмела посягнуть на храм их отношений, который они с таким трудом выстраивали вместе, несмотря на все препятствия и угрозы. Она посмела разрушить их Эдем, который Щербина планировал возвести для них обоих по окончании миссии в Чернобыле. Она пришла и искушала его Валеру, и теперь он стоит, впервые на памяти Бориса, гордо выпрямившись, и смотрит так, будто прозревает что-то, недоступное больше никому другому. Здесь и сейчас простой и наивный химик из Курчатовского института превращается в живого бога, непознаваемого в своей сути. – Валера! Поклянись, что ты не скажешь! Что ты сохранишь себя, Валера! Голос Щербины звенит отчаянием, которое он пытается безуспешно маскировать под злость и властный тон. Легасов медленно переводит взгляд на политика, и внутри Щербины всё обрывается. Все его взлелеянные надежды летят в бездонную пропасть от этого взгляда, и ноги внезапно становятся ватными, так что Щербина с трудом удерживает на них свой вес. – Я скажу им правду, Борис. Если ты фаталист, ты должен понимать, что к этому всё вело. Ты же веришь в судьбу. – Нет… – хрипло отзывается Борис и грузно оседает на пол, на колени перед Валерием. Каждая клеточка тела дрожит, как натянутая струна всеми своими обертонами. – Я не верю в судьбу. Больше нет. Я верю только в тебя, Валера. Его личный бог, Валерий Легасов, обнимает его за голову, словно благословляя. – Прошу тебя. Не говори им ничего. – Чтобы реакторы так и оставались минами замедленного действия? Чтобы ещё тысячи и миллионы людей погибли из-за лжи и бездействия, Борис? Я должен сказать. А ты поможешь мне. Один я не справлюсь. Борис, пожалуйста, ради всего святого, ради счастливых людей и здоровых детей. Помоги мне. Иуда, вот кто теперь Борис Щербина. Он сам должен отправить своего агнца на заклание(6). Без Иуды не совершилось бы самопожертвование сына божия, без предателя не было бы предательства, а значит и подвига. Легасов готов на этот глупый подвиг, готов отдать себя на растерзание во имя общего блага. Что ж, Щербина послушный апостол. Он сделает то, о чём бог его просит, пусть даже не сможет себе никогда простить этого. Он пройдёт крестный путь(7) с Валерием плечом к плечу и даже поможет воздвигнуть крест на голгофу(8), но не сейчас. У них осталось ещё немного времени на Тайную вечерю(9), пока над активной зоной четвёртого реактора воздвигают непроницаемый саркофаг из чугуна и бетона. Щербине понадобится мужество, много мужества, и, может быть, даже больше, чем Легасову, ведь он не верит в справедливость и мир во всём мире. Он отдаёт своё единственное сокровище, которое едва успел обрести в мёртвом радиоактивном городе. Кровь приливает к мышцам совершенно неожиданно, и всё ещё коленопреклонный Борис с силой толкает Валерия к стене, грубо припечатывая. В нём бушует пламя отчаяния, странным образом смешиваясь со страстью, и весь мир сужается до ширинки на брюках учёного. Дёрнув рубашку Легасова вверх, Борис быстро расстёгивает пояс и спускает брюки вместе с бельём, вожделенно припадая губами к бледной коже божества. Валерий пытается остановить своего апостола, но не успевает: горячее дыхание на чувствительных местах стирает границы разумного. Кажется, Борис частично лишился рассудка – мелькает последняя связная мысль, пока губы и язык завоёвывают всё новые сантиметры на теле Легасова. – Что ж ты… ох… Борис, хватит, хватит, пойдём отсюда. Пожалуйста, Боря, прекрати, пойдём… – Ого, как на тебя действует отсутствие прослушки, – утробным голосом ворчит Щербина, утыкаясь носом в рыжеватые завитки. – Какой ты, оказывается, разговорчивый в постели. Мне этого не хватало. – Чушь! Прекрати сейчас же! Аааааа… – Валерий выгибается дугой, когда горячий рот заявляет своё право на главную святыню. – Боря… Боря… Прошу, пожалуйста… – выстанывает он и с присвистом дышит, уже забывая, чего он хочет больше – чтобы Борис прекратил и образумился или чтобы продолжил. Щербина старательно доводит Легасова до безумия и с бесконечным благоговением глотает святые дары(10), словно пытаясь соединиться с Валерием, срастись в одно целое, чтобы никто ни на земле, ни на небе не мог бы их разлучить. Но приходится возвращаться в горькую реальность, где существует КГБ, смерть и ложь, а любовь разбивается вдребезги ради справедливости. Оба ещё долго не могут прийти в себя и сидят на полу в пустынной школе, не размыкая судорожных объятий. Они даже не пытаются притворяться больше, что им не больно и не страшно. *** Христианский бог воскрес и пообещал встретить своих апостолов после того, как они завершат свои земные труды во славу триединого бога(11). Бог Бориса Щербины мёртв окончательно и бесповоротно – он никогда не воскреснет. Щербина ненавидит себя за то, что согласился стать соучастником самопожертвования Легасова, довёл его до самодельной виселицы ради правды, которая оказалась никому не нужна. Когда Борису сообщили новость о самоубийстве Валерия, он был на работе. Он с трудом помнит, как добрался до своего кабинета – всего лишь видимости уединения, на самом деле – в глазах резко потемнело, политик задыхался и был готов в любую секунду упасть. В мозгу лихорадочно билось: «Валера... мёртв... Мёртв...» Вышколенная секретарша принесла ему воды и ослабила галстук, видя, в каком виде он ввалился в приёмную, а потом поставила вентилятор на самую большую мощность, пытаясь привести высокопоставленного чиновника в чувство. Хорошо, что можно было легко прикрыться болезнью, последствиями радиации и загруженностью по работе. Секретарша понимающе покивала и оставила Щербину разбираться со своим самочувствием дальше самостоятельно. Борис не мог плакать. Он несколько ночей провёл на ногах, нервно мельтеша по квартире и выкуривая пачку за пачкой, пока не начинали болеть щёки и горло от едкого дыма. Всенощные бдения(12) в честь Валерия Легасова – всё, на что способен был Борис, пока не получил от Ульяны Хомюк бандероль – странную аудиокассету с номером «6» и без каких-либо других опознавательных знаков. Вот тогда, прослушав запись, Щербина рыдал навзрыд, до разрыва лёгких и кровавого кашля, уже ставшего более-менее привычным спутником повседневности. Голос его Валеры разносился по пустой кухне, посылая тихие признания в любви ему, Борису. Щербина слушал до тех пор, пока не выучил кассету наизусть, каждое слово, каждый малейший вздох, каждую интонацию. Он слушал и как никогда хотел верить, что там, за гранью, всё же есть что-то – или кто-то – и этот голос не просто звучит, записанный на плёнку, а доносится как будто из запредельного мира. Он страстно желал верить, что Валерий Легасов не канул в небытие, а ждёт встречи с ним там, на границе между землёй и небом, и пусть будут ангелы, пусть будет рай или ад – абсолютно неважно, лишь бы Валера был рядом. Лёжа в больнице в июле 1990-го года, Щербина понимал, что он приехал сюда умирать. Боль разрывала его при каждом вдохе и выдохе, но она всё ещё была незначительна по сравнению с болью от потери, произошедшей больше двух лет назад. Борис много бредил, балансируя под воздействием морфия на границе сна и яви, и видел перед собой тень Валеры, зовущую его за собой – с каждым днём, проведённым в больнице образ становился всё более чётким. Валера нежно улыбался ему, гладил его волосы, обнимал и невесомо целовал. И неважно, был он человеком, богом или просто мороком – за Валерием Легасовым Щербина без страха пойдёт куда угодно. Чернобыль научил его верить, и он верил. И он создал свою религию. Религию только для них двоих.