Привычки парижского рассвета

      Юбин была человеком привычки.       Просыпаться — исключительно позже четырёх после полудня.       Ложиться — только позже пяти после полуночи.       Сбитый режим её так давно сломан-переломан, что Ли жить с ним привыкает, другом даже зовёт, сторожит его спокойствие.       Юбин каждый день (утро) выходит на балкон. Он у неё старенький, небезопасный, хлипкий. В нём метров три с половиной шага и восемь миллиметров. Специально измеряла в очередную бессонную ночь (утро). Юбин открывает железную задвижку, тело обдаёт парижский рассветный ветер, холодя полуобнажённую кожу.       Она курит горькие и крепкие сигареты, зажимая между длинных паучьих пальцев, с коротко подстриженными ногтями. И волосы у неё тоже короткие — с прядями зелёными в некоторых местах, оставшаяся краска после последней картины, что в совокупности с каштаново-оранжевым хаосом спутанной причёски.       У Юбин глаза красные, сонные — прямо как восходящее солнце, что зевает вместе с ней, напуская на город медленные лучи с тенью, от возвышающихся каменных домов. Она делает глубокую затяжку, дым в лёгких задерживается, голова от недостатка сна и еды кружится мелко, когда девушка выпускает кольцами смог из бледно-розовых губ. Руки у неё холодные, тело мурашками покрывается, а одна единственная белая футболка, вымазанная в масляной краске, никак не греет. Она спешно докуривает, возвращаясь в такую же маленькую квартирку.       Если говорить о Юбин в общем — она не любит выходить из дома, хоть и Париж такой романтичный, пахнущий выпечкой и салютами; пальцы пропахли никотином и апельсиновым кофе; голос осип от частых разговоров и вечно открытого окна; у неё в студии постель вечно незаправленная, а холсты разбросаны тут и там.       На тех самых холстах льняных картины незаконченные. Множество полотен, на них буйство красок, смешение стилей, разнообразные формы и предметы. А на постели этой, в чёрных простынях, лежит закутанная по нос Юхён, не намереваясь просыпаться.       Но Юбин лезет в кровать, скоро снимая грязную футболку, бросая в кучу других вещей. Она своими руками ледяными к спине Ким прикасается, вынуждая ту проснуться, недовольно отталкивая Юбин ногами.       — Уйди, снеговик, мне на пары скоро, дай поспать, — Ким отползает поближе к краю, стараясь защитить своё тепло.       — Не ворчи. Мне холодно, а ты моё солнце, — хрипло отвечает Ли, вжимаясь носом в затылок с серыми прядями, вдыхая запах трав для заварки чая. Руки плутают по худому телу, водят по выпирающим рёбрам, возвращаясь к лопаткам на спине. Юхён всё ещё возмущается, шепчет под нос что-то, но скоро эта дрожь перетекает в сталь плавленную, по красным артериям что путешествует.       — Так окно закрой, — говорит, но спокойно уже, расслабляется, когда Юбин сзади крепко голым телом прижата.       — Тогда растворителем будет вонять.       — С тобой одни проблемы.       — Знаю, — Ли улыбается, кусая выпирающую косточку позвонка у шеи.       Тут уже Юхён не выдерживает, переворачивается, оказываясь сверху Юбин, опираясь на одну руку. У неё брови тёмные, к переносице сведённые, выдают недовольство. Но Юбин только и лежит, любуется, поднимая руку, чтобы провести по гладкой молочной коже на лице.       — Юбин-а, ну, прекращай. Я спать хочу.       — Точно спать?       Голос у Ли ещё сильнее садится, в игривость превращаясь. Одеяло скользит, обнажая ключицы и грудь, куда Юхён взглядом тоже скользит. По веренице родинок коричневых проходит тёмно-медными глазами, глотает ком в горле, когда сталь выходит к щекам и ушам в красный румянец.       — Ненавижу, когда ты так делаешь, — с усмешкой вырывается, прежде чем заткнуть Юбин поцелуем, прерывая последующие соблазнения.       Ли целуется горячо и лениво, мокро ещё, не стесняясь врываться языком, вдыхая в губы Юхён прокуренный воздух из лёгких, когда старшая свои пальцы спускает к выступающим косточкам на бёдрах. Знает — эрогенная зона Юбин, где несошедшие засосы остались.       Юхён на вкус — как мята и листья смородины, передержанных в заварнике. Юбин контрастирует с этим своей горечью на кончике языка от кофе и твердостью паучьих пальцев, прижимая Ким к себе за затылок. Кусает уже покрасневшие губы, замалчивая в терпком привкусе стоны.       У Юхён от этих звуков сводит низ живота и намокает там же.       Ведь Юбин по кровати разметалась, оставляет зелёные пятна на чёрной простыне, сжимает ткань пальцами разведённых ног, непереставая облизывая и свои, и юхёновы губы.       И просит ещё своим низким голосом не останавливаться.

***

      В студии, крохотной, но больше, чем балкон, окна здоровые, стеклянные почти во всю стенку. Этаж седьмой — поэтому девушки вполне могут себе позволить продолжительный секс на кровати, что возле этого самого пластикового окна.       Юбин, всё так же нагая, у холста расселась, зажимая в руках среднего размера кисть, с пушистыми волокнами бежевого цвета.       Юхён наблюдает за ней, лёжа на кровати, пока лучи рассветного солнца проникают сквозь окна без штор. Оранжевый, жёлтый и розовый красиво играют на красивой Юбин. Оставляя на её гладком теле отметки, уже не от масляных красок и не от насыщенно-малиновых губ Юхён.       Ким вглядывается уже в сотый раз в этот вид, ведь девушка так часто голой по дому ходит, и понимает, что пропорции у Юбин идеальней некуда. У неё пальцы и ладони — длинные и изящные, Ким любит их так же сильно, как и всю младшую. Но рост у неё невысокий — ниже Юхён точно, несмотря на это ноги длинные, тело худое, подтянутое, с плечами треугольными, с косточками выпирающими, с локтями острыми, с виднеющимися венами.       И Юхён одухотворена лишь от одной молчаливой Юбин, только об одной мысли, бегло пробегающей в начитанной голове.       Ещё и настойчивые лучи утреннего солнца, играющими осколками на тёмно-рыжих волосах Юбин, издевательски дают понять, что на учёбу Ким не успеет.       Старшая потягивается на постели, мычит довольно.       — Эй, Юбин, — рассеяно зовёт она, закрывая глаза. Вставать никуда не хочется. Пропустит пары один денёк.       — М? — Ли от холста не отрывается, снова и снова измазывая себя в краске.       — Нарисуй меня, как одну из своих француженок.       Юбин прыскает с высказывания.       — Первое: ты кореянка. Второе: я людей не рисую, знаешь же.       — Ты всё портишь! — тянет Ким, обидчиво дуя губы. Они щипят мелко до сих пор, от настырного языка и зубов младшей. — Пошутить уже не дают.       — Зато просто дают, — вставляет своё Юбин, делая резкий мазок кистью.       Со стороны Юхён слышится громкий вздох, а потом копошение одеяла.       — Могла бы исключение сделать. Знаешь, как в «Титанике». Было бы круто.       Юбин давно прознала, что её Юхён по утрам особенно ворчливая, поэтому лишь умиляется с неё.       — Детка, — Ли встаёт с деревянного кругового стула, подходя к кокону, в котором прячется Юхён, — я лучше поцелую каждый сантиметр твоего сладкого тела, нежели буду портить твой вид простыми красками. Не смогу передать насколько ты прекрасна.       Ким так сильно смущается в своём коконе, что ногами дрыгает от эмоций, и издаёт протяжный вскрик.       — Тебе обязательно всегда быть такой слащавой? — голос звучит приглушённо.       — Но тебе же нравится, — посмеиваясь, Юбин целует спрятанное в толстой ткани плечо, возвращаясь к холсту. — Может, сходим сегодня куда? Ты в универ, как я поняла, не идёшь.       Привычек у Юбин много. И она не отстаёт от них, не отказывается.       Она мешает корейский с французским и Юхён возбуждается только от одного её произношения рычащих согласных. Ли покупает тюбики с краской в магазине под ними, а потом жалуется на качество — но лучше позволить бедный студент не может. Болеет осенью часто, из-за отсутствия одежды по утрам, пьёт в это время чай Юхён, который она заваривает сама, экспериментируя с травами. Запах растворителя и этих листьев прочно въелся в их кожу. Как и говорила, рисовать людей не собирается, зато другое обещание выполняет, заставляя Юхён сдавленно материться от ощущений.       Ещё продолжает курить на старом балконе, но иногда с Ким, что набрасывает на оголённые плечи плед, возмущаясь. Ведь младшая замерзнет сначала (или заболеет снова), а потом вновь лезет со своей морозной кожей к Юхён (тоже привычка).       Ли выдыхает дым в лицо опешившей старшей, ведёт себя, как шкодливый ребёнок, уворачиваясь от ударов. А потом целует, пока Юхён отмахивается от серой дымки. Целует трепетно и мягко, с кислостью недавно выпитого вина и запахом голубой акварели, опираясь одной рукой об трясущиеся перила, а второй прижимая Ким за талию к себе, согреваясь.       У каждой парижской художницы должно быть своё рассветное солнце, с серыми растрёпанными волосами и смущённой улыбкой.