Любовная сцена

      Российская империя вздрогнул от приятного удивления. Жизнерадостное «Деда-а-а-а» эхом отскочило от золоченых стен, вернувшись к счастливому озорному юноше. Высокий статный мужчина добро улыбнулся ему, отходя от окна.       Настроение до появления внука у него было паршивое: из окна Большого зала открывался вид на парк, заполненный гражданами ныне Советской России. Императору было не по нраву, что крестьяне наравне с буржуазией праздно и шумно вышагивали по дорожкам между мраморными статуями греческих и римских мифологий, топтали дорогие ковровые покрытия и деревянные полы, шумели, в целом одним своим видом оскорбляли великий гений зодчества — Екатерининский дворец. Созданный, как дань величия Императорской России и ныне ставший каким-то «музеем». Благо, сын смиловался и отдал несколько комнат в пользование отцу. Не хватало ещё бывшему императору проживать в какой-нибудь вшивой квартирке, деля площадь с многодетной семьей батраков или нижайших служащих. Хватило того, что императору пришлось добровольно уступить место СССР.       После революции, у Российской империи осталась одна отрада — внук. РСФСР был полной противоположностью отца, но чем-то схожий с императором. Немного шумный, но очень сообразительный, прекрасно владеющий этикетом и безмерно любящий своего деда. — Нашёл? — хитро прищурив один глаз, поинтересовался РИ.       РФ радостно закивал, выуживая из кармана небольшую записку: — «Утехи в горесть применяешь, — с выражением прочитал юноша, тряхнув лохматой головой. — И оставляешь ты меня».       Император улыбнулся шире: это была их маленькая забава. Российская империя прятал в самых неожиданных местах строчки из произвольно выбранного стихотворения, если внук находил их все — вознаграждался чем-нибудь вкусным. Хотя Россия был далеко не маленьким, азарт к этой игре у него не утихал. — Завтра спрячу ещё, больно ты шустрый, — РИ подошёл к нему, ласково пригладил волосы.       Мягкие, как шерсть котёнка, да и сам внук со своими большими глазами и чертами лица, ещё не тронутого грубой взрослостью, был как породистый кот. Не эти голодранцы улиц с тощим хвостом и голодным взглядом, а милейшее пушистое создание, созданное для любви и умиления. Император резко отдернул руку, что вызвало непонимающее склонение головы набок: — Всё хорошо? — с искренней заботой спросил Россия. — Да, — мужчина выдавил улыбку. — Не откажешь в чести сыграть с дедом в шахматы?       Пока РСФСР, высунув язык от мыслительного процесса, думал над своим ходом, Российская империя не сводил с него немного рассеянного взгляда. Он легко скользил пальцем вверх-вниз по резной костяной фигуре красного ферзя, думая лишь об одном: как его угораздило влюбиться в родного внука?       Когда Союз привёл к нему худого, нескладного, кривоногого юнца, нареченного им внуком Российской империи — в его душе вскипела волна праведного гнева и презрения. Ладно, сын, он как бы нос не воротил, всегда выглядел, как истинный наследник короны с соответствующей статью и манерами. Но это тощее лупоглазое недоразумение с копной неухоженных волос и не могущее связать и двух слов: смех да и только. Но императору было скучно, а это выглядело как неплохой способ провести досуг. И под строгим взглядом СССР торжественно пообещал позаботиться о внуке столько времени, сколько потребуется и со всей ответственностью.       Первое время Россия вёл себя тихо и старался лишний раз не попадаться деду на глаза. Но он был ребёнком — а дети любят совать нос в каждую щель. И вот в один из дней, Российская империя застал его за шахматной доской. Юнец увлеченно рассматривал костяные фигурки, переставляя их по доске, инкрустированной пластинками перламутра. Поначалу император хотел отругать его: эта доска, как и фигуры, были в единственном экземпляре, дорогой подарок Китайской империи. Но увидев, что внук вполне осознанно переставляет фигуры, предложил ему сыграть партию.       Сперва игра не ладилась, РИ приходилось много рассказывать и показывать. Но РСФСР быстро учился. Наверное, именно с этого и начались потепления в отношении императора к нему. РФ смотрел на него с нескрываемым восхищением и был готов учится всему, что тот предложит. Это льстило, прельщало и… возбуждало. Когда мальчик стал расти, превращаясь из «гадкого утенка» в прекрасного юношу — чувства Российской империи стали приобретать угрожающий характер.       РФ приезжал в гости редко. Отец пристроил его в хорошую военную академию, да и в целом по рассказам — Союз не давал детям времени «на всякие глупости». Поэтому так стремительно внук расцветал на его глазах, пробираясь своим образом в самые потаенные глубины разума. Если РСФСР приезжал — оставался на несколько дней. Они делили Опочивальню, внук спал на мягком широком диване Марии Фёдоровны, император на софе, стоявшей по другую сторону. Свет из широкого окна, даже тусклый лунный, освещал место, где спал внук, и РИ мог спокойно созерцать его милейший лик со своего ложа. Юноша всегда спал, обняв руками подушку, приоткрыв губы, и на животе, отчего одеяло постоянно соскальзывало, показывая обнаженную поясницу под задранной сорочкой. Порой, желание подойти и прижаться губами к соблазнительной ямочке на спине внука в груди Российской империи было нестерпимо жгучим. Хотелось сорвать с него сорочку, в которой он выглядел совсем как ангел, и научить всем премудростям любви. Когда Россия уезжал домой, Российская империя мог несколько часов кряду предаваться самоласканию, прижимая пахнущую юным телом ночную одежду. А пах он сладко, до тошноты приятно. После такого РИ чувствовал себя одновременно жалко и удовлетворенно.       Он совершенно точно не питал ранее слабости к родственникам и тем более к мальчикам. К детям относился прохладно, без восторга или ненависти, а к родному сыну: что скрывать, тот всегда был волчонком. Диким, вздорным, когда император научил его читать и писать, более тот в нем ничего не видел и не хотел. Это, скорей всего, и увеличивало трепет в душе РИ по отношению к внуку — тот без слов принимал его авторитет и восхищался им. Какие у них отношения с Союзом — загадка, но судя по рассказам юноши, тот видел в них лишь верных воинов и покладистых наместников. О желании, сродни тому, что испытывал Российская империя и речи не шло. СССР в этой жизни заводили две вещи: оружие и военные парады. Ходил слушок об отношения с одним из сыновей Германской империи, но мужчина слишком хорошо знал своего сына: интерес мог быть сугубо поверхностным, и то скорее политическим. — Деда-а-а.       РИ вынырнул из омута рассуждений, моргая, словно ото сна. — Твой ход!       Император улыбнулся ему, переводя взгляд на доску: хотя он не так внимательно следил за игрой, кто-то явно сжульничал пока он был в прострации . — Ай-яй-яй, Россия, — Российская империя переставил пару фигур на место. — Прости, — он состроил умилительное выражение лица. — Хотел хоть раз тебя обыграть. — Победа без чести — не победа, — мужчина добродушно похлопал его по руке.       Внутри он содрогался: он хотел долго и мучительно наказывать внука, огнем жаркой похоти высечь на его теле эту истину. — Деда, ты же обещал, что мы в Эрмитаж поедем! — немного капризно протянул юноша.       Мужчина вздохнул, примирительно разведя руки: — После обеда и поедем, — он подмигнул посветлевшему внуку.       Хотя половина помещений была отдана под нужды советской власти, основные коллекции Эрмитажа все ещё были доступны. Россия даже останавливаться не стал в коллекциях «Древнего мира», взяв императора за руку, тянул его по мраморной лестнице выше и выше. Наконец, миновав коридор с портретами императорской династии, остановился в разделе «Итальянская живопись XIII–XVIII вв». Не знай своего внука, РИ решил бы, что ему эта часть музейных экспонатов нравилась из-за обилия изображений обнаженных женщин. — Деда, — РФ радостно показал ещё бумажку, — Нашёл прямо под фарфоровой тарелкой в серванте, ты меня обманул!       Они шли неторопливо между красочными библейскими сценами изображенными в мрачных тонах с какой-то художественной садисткой достоверностью. Капли крови на лицах мучеников казались настоящими, словно вот-вот закапают на пол, взгляд херувимов будто следил за единственными посетителями музея. Россия останавливался у некоторых картин, пару секунду рассматривал их и двигался дальше. Император при всей своей набожности тоже не испытывал к подобному интереса. Да и сейчас все его внимание было приковано к юноше: по просьбе деда он с удовольствием надел парадный темно-синий бархатный фрак с золотым расшитым узором и сверкающими пуговицами. Он выглядел как истинный принц, белые рукава накрахмаленной рубашки подчеркивали изящество его рук с длинными пальцами пианиста, а белые брюки… Император еле смог отвести взгляд. — Точно ли это моё? — император дразняще подстегнул его. — Может Митрич опять Марфе срамные записки оставляет?       РФ засмеялся, наконец замерев у огромной картины. «Любовная сцена — Джулио Романо (Джулио Пиппи). 1499-1546» — гласила золотая табличка под ней. Картина изображала сцену свидания неизвестного юноши и девушки на грани с откровенной эротикой. На удивление, юноша больше сфокусировался на старухе в углу картины, чем на самой парочке: — Интересно, — РСФСР внимательно всматривался в комичный лик. — Зачем художник её пририсовал? — У этой картины даже достоверного названия нет, — мужчина встал чуть за ним, любуюсь вихрами волос.       В свете угасающего дня, юноша казался истинным сокровищем этого музея. РИ понял — более сил терпеть нет. Либо сейчас, либо никогда. Ведь кто знает, когда юноша вернется вновь? И каким он прибудет в гости к деду? Может он уже станет таким же матерым волком, как отец. Без царя в голове, без детского восторга и почтения в глазах. Не его маленьким славным соблазном. РИ просто обязан урвать этот белоснежный цветок невинности. — Что до смысла этой старухи, — император осторожно подошёл ближе. — Есть предположение, что она — служанка молодой госпожи, без ведома мужа приведшая любовника в ложе. — Как отвратительно! — юноша поджал губу. — Зачем же замуж выходить, если человека не любишь и всякого в постель тащишь? — Любовь, мой славный, — это не точная наука с правилами и теоремами, — Российская империя сглотнул, в собственном мундире становилось нестерпимо жарко и душно. — Что кажется другим отвратным, то любящему сердцу — самая чудесная истина.       Он положил руки на его плечи. Юноша не отшатнулся, не дёрнулся — принимая это как простую родительскую ласку. Глаз под повязкой у императора закололо, старые раны тоже разнылись в унисон, как слаженный хор. Он слишком нервничал. «Соберись, хрыч старый», — приказал сам себе. — Прочти, что там в записке, — вкрадчиво попросил император.       Россия послушно извлек бумажку, без задней мысли озвучив: — «Но коль с тобою разлучуся, Во что мя ввергнет страсть моя? Всего на свете я лишуся, Когда тебя лишуся я.»       РИ осторожно развернул его к себе. Россия озадаченно, но без страха взглянул в его глаза. — Ты, — император наклонился к нему. — Не уловил общий лейтмотив этих стихов? — Любовь и всё-такое, — РФ улыбнулся, словно разгадал детский кроссворд и все было очевидно с начала. — Как думаешь, почему я выбирал именно их?       Юноша прикусил губу, смотря чуть в сторону и вверх, раздумывая. РИ был готов вцепиться поцелуем вот так, резко и неожиданно. Но он не пылкий юнец, нет. Он взрослый и сделает все правильно. — Потому что все стихи про любовь? — РФ пожал плечами. — Больше то особо стихи ни про что и не пишут, деда.       Мужчина вздохнул: святая наивность на тонкой грани с несведущей глупостью. За то его и любил, всё в меру, гармоничный и прекрасный, как со страниц повестей Лермонтова и Пушкина. Утерянный образ святого юношества аристократии. — Знаешь, — рука перешла на лебединую шею внука. — Что я чувствую к тебе? — Да, — Россия улыбнулся. — Ты же меня любишь, деда, да? — Люблю, но не так.       РФ нахмурился, на идеально ровном лбу залегли морщинки. — Я без тебя, как розы без воды и солнца, — он нежно повел руку выше, зарывшись пальцами в волосы на затылке. — Как рыба без моря, как все живое без чистого ветра дыхания… ты мне нужен. Жизненно необходим. — Не понимаю… — пробормотал юноша.       Российская империя переложил вторую руку на его талию, прижав к себе. Он наклонился осторожно и трепетно выдыхая в маленькое ухо: — Я люблю тебя, но не родительской любовью. Люблю так, что хочу целовать до удушения. Касаться и любить до изнеможения.       Россия замер в его руках, как мраморное изваяние. Император разогнулся, зорко смотря в большие глаза, в которых плескался страх и немое безмолвие. — Я… — РФ сглотнул, краска схлынула с его лица. — Даже не думал о подобном… Ты же… Ох.       Он осторожно выскользнул из разом ослабевших рук, тщательно пряча взгляд. Обхватил свои плечи, желая защититься. Императору не надо было слов, чтобы понять. — Поехали домой, — он сложил руки за спиной, резко разворачиваясь на пятках. — Сегодня заночуешь в другой опочивальне, завтра попрошу Митрича отвезти тебя домой.       Россия лишь кивнул, не смея что-то ещё сказать.       Глядя из окна Большого зала на удаляющуюся карету, император ощущал в душе пустоту. На что он рассчитывал? На взаимность? Глупое, тщетное желание старого одержимого императора. Он провёл рукой по подоконнику и озадаченно замер: обрывок бумаги. Российская империя был возрастным, но не настолько, чтобы иметь провалы в памяти, он совершенно точно не оставлял здесь «секрет». Взяв клочок в клетку, еще больше задумался: тетрадей у него не водилось, тем более такого образца. На бумажке немного скачущим почерком были выведены строки:

«…Чтоб мучиться и слезы лить, С тобой узнала я напасти, Ты научил меня любить.»

      Император хмыкнул: кажется, Марфа знала грамоту.       Но из лирики — только «хулиганские» стихи Есенина.