Если тебе нужна поддержка, то вот моя рука

      Когда кто-нибудь говорит Изуку, что ему достался «холодный» парень, он недоумённо застывает, глупо хлопая глазами. А они продолжают рассуждать, что должно быть непросто встречаться с кем-то столь сдержанным и хладнокровным, в то время как сам ты плаксивый и громкий; что удивительно видеть союз таких разных по темпераменту личностей; что наверняка Изуку тратит немало сил на то чтоб «расшевелить» своего внешне безразличного ко всему парня.       Они говорят это, называют лицо Тодороки «безэмоциональным», и Изуку смотрит на Шото, чтобы убедиться, что они ничего не перепутали и говорят ему именно об этом человеке. А тот оборачивается, словно почувствовав на себе его внимание, они встречаются взглядами, и Изуку не понимает, где её искать, эту безэмоциональность, про которую ему все твердят. Ведь сейчас на лице Шото так много всего: искры в пронзительном прищуре глаз, смешливый полукруг в уголке губ, румянец — слабый, едва заметный, но Изуку видит, видит всё — радость, веселье и, самое главное, вот же она, направленная лишь на него одного — любовь. Горячая, яркая, живая.       Сердце Изуку тает под её светом.       Поэтому он ничего не отвечает, лишь легонько пожимает плечами на заблуждения одноклассников — пусть так, они ещё учатся понимать Тодороки так же, как тот учится доверять и открываться людям, а пока что Изуку чуть-чуть эгоистично хочет побыть тем избранным, кому не нужно напрягать зрение, чтобы видеть — его сердце здесь куда более чувствительный наблюдатель, и оно точно знает, сколько счастливых эмоций способны излучать глаза Шото в такие вот дни, когда их класс всем скопом выбрался в парк понаблюдать за цветением сакуры, и непринуждённая дружеская атмосфера витает в воздухе вместе с ароматами вкусной еды и весны.       И всё же… бывают и другие дни. Плохие.       Шото гневлив, если задеваются его главные жизненные приоритеты — ставятся под сомнения геройские принципы или попадают в опасность близкие люди. Но он выпускает свой гнев в яростных гримасах и оскалах рта, злой тени на глазах, в свирепом пламени и холодном сверкании льда в битве, и это может казаться страшным со стороны, но всё же Изуку рад, что негатив находит выход из сердца Шото любым из этих способов, чтобы затем окончательно затихнуть в усталом выдохе медитирующего после тренировок Тодороки.       Изуку нравится наблюдать за тем, как внутреннее умиротворение сглаживает линии его тела и лицо обретает привычно спокойное выражение, когда он раз за разом усмиряет терзающие его эмоции.       Изуку знаком с его демонами, но не боится их, как и не считает, что есть необходимость притворяться, что они не существуют. Всё в порядке, всем им бывает иногда обидно, сердито, страшно. Изуку понимает и позволяет Шото самому преодолевать эти пороки, словно крепчайшая сталь, что куется в огне праведной ярости и закаляется ледяной решимостью. Изуку всегда рядом, чтобы не дать сбиться его ориентирам, и Шото знает, что для него существует крепкая рука, способная направить и поддержать, а в случае надобности — зарядить неплохим «крушителем» для прочистки мозгов. Как крайний случай, конечно же.       И нет, никто больше не ломает при этом кости, эту часть они проехали.       Так что да, бывали плохие дни, но они другие.       Плохие дни — когда Шото закрыт.       Изуку смотрит через тренировочный зал, где в другой стороне у боксёрской груши Шото не выпускает пар.       Он стоит, прислонившись к стене, его плечи — ровная линия, его руки глубоко в карманах, взгляд устремлён вперёд на грушу, но ничто в его фигуре не выражает заинтересованности. Со стороны может показаться, что Тодороки всё равно, где ему сейчас находиться, и переместить его из тренировочного зала в общую комнату отдыха или на улицу, или в их любимое кафе, куда угодно, и картина не изменится. Изуку ловит недавний флэшбэк из парка, когда вот так же сквозь расстояние встречал взгляд Шото, но там нет того, что было в тот весенний день, ни полуулыбки, ни блеска глаз. Нет и огня адреналина, как в бою, нет усталости засыпающего на ходу человека, нет ничего.       Ничего нет.       И это было самым страшным, но… Сейчас правильнее сказать «было бы». Было бы, будь они на полгода-год младше, будь они в самом начале их отношений со всеми притирками, прощупыванием почвы, попытками сгладить найденные углы, но не сейчас. Они прошли длинный путь, и Изуку знает, что их отношения могут казаться сложными, но чёрт возьми, они работают.       Поэтому Изуку дарит Шото улыбку, не обижаясь, что не получает ответной, наоборот, вкладывая в свою ещё больше яркости, как бы за них двоих, и позволяет этому дню подойти к концу, чтобы затем, сидя в своей комнате на кровати с супергеройским комиксом в руках, заслышав звук нажимаемой дверной ручки, не вздрогнуть и не удивиться, прекрасно зная, что появление человека в его незапертой комнате не сюрприз, а ожидаемая закономерность.       И Изуку не нужно признаваться, что он сам желал этого.       Потому что Шото это знает.       Он заходит без стука, проходит в центр комнаты и застывает, смотря вниз и в сторону, сжимая-разжимая кулаки, весь напряжённый, как натянутая тетива, готовая вот-вот лопнуть, и Изуку сползает с кровати, на ходу стягивая футболку, а встав, избавляется от шорт, но оставляет трусы — Шото нравится снимать их с него самому.       Шото прослеживает падение одежды на пол и поднимает взгляд, не пряча от Изуку голод в глубине зрачков за стальным серым и аквамариново-голубым. Только один вдох раскалённого воздуха отделяет Изуку от момента, когда Шото с жадностью накидывается на него и всё, что он успевает предпринять, когда они заваливаются на его кровать в жарком клубке переплетённых конечностей и рваных кусачих поцелуев, это слепо нашарить под подушкой заготовленные заранее смазку и презервативы, прежде чем страсть затапливает их с головой, стирая остатки благоразумия.       Изуку захлебывается стонами, его плечи, ключицы, шея и губы — всё горит от требовательных поцелуев, и горячие пальцы — в нём, сразу два — Шото не медлит, слишком нетерпеливый, — а холодные — на его бёдрах, с силой сжимают, распуская новые багровые синяки поверх старых, выцветающих, грязно-жёлтых; горячее дыхание опаляет взмокшую кожу, сменяясь ледяными прикосновениями языка, и эта пляска температур будет сводить Изуку с ума, пока Шото окончательно не утратит способность сосредотачиваться на своей причуде, и тогда придёт только жар, нарастая до той секунды, пока экстаз не вспыхнет чистым пламенем, охватывая алые волосы Шото, и Изуку будет завороженно наблюдать, как его любимый держится на пике удовольствия, красивый, невероятный, совершенный, прежде чем его огонь погаснет и сам он рухнет, обессиленный, на грудь Изуку. Но это будет много позже, а пока между ними сбитое дыхание и стоны, шарящие по телам руки и трущаяся о кожу кожа, и во всем этом хаосе судорожные пальцы Изуку успевают умело раскатать по чужому члену презерватив, а через секунду его бедра уже рывком придвигают к себе, и плоть проникает в плоть, жаля жгучим распирающим чувством, и беспощадный, устойчивый, сильный ритм вызывает всполохи белых искр под зажмуренными веками.       Но Изуку не просто позволяет грубый темп, он подаётся навстречу толчкам, вцепляясь зубами в плечо, глуша свой слишком громкий голос, вжимает пятки в поясницу Шото, поощряя его двигаться глубже, жёстче, отвечает поцелуями на поцелуи, укусами на укусы, впивается пальцами в канатные мышцы спины до отметин от ногтей, корчится и выгибается в тугих объятиях, тесно вжимаясь бёдрами в горячие, мокрые бёдра, и стонет, стонет и кричит, отдаваясь без остатка неистовому ритму их почти животного секса.       Не всегда Изуку удаётся кончить от таких жёстких действий, и, возможно, всё дело в интенсивности ощущений, когда погоня за оргазмом отходит на второй план, но, может, он просто избалован тем, что следует после, ведь, слегка отойдя от собственного оргазма, Шото всегда дарит ему мягкие ласки, используя рот или руки, целуя и зализывая каждый укус, след и синяк, действуя нежно, словно извиняясь и благодаря за всё, что было перед этим, и Изуку блаженно тает на простынях, отдаваясь чувственной стороне Шото так же, как отдаётся исступлённой.       В этот раз он пробует нечто новое: его рот задерживается на блестящей от смазки головке всего мгновение, влажный горячий язык движется ниже, соскальзывает с корня члена на промежность и дальше, почти обжигая растянутое отверстие прикосновением, и Изуку издает греховный стон, плавясь от новизны ощущений. Шото бросает на него быстрый взгляд, словно убеждаясь, что слышал то, что слышал, а затем усиливает ласки языка, добавляя тонкий длинный палец, проникающий внутрь легко и слегка садняще после всего, что было до. И когда язык снова и снова лижет поверх слабой боли, а палец умело проскальзывает по сладостному месту внутри, Изуку тонет в удовольствии, кончая обильно и глубоко, так бурно и жарко, что по его лицу текут слёзы от переизбытка глубоких чувств.       — Спасибо, — шепчет Изуку, когда Шото перелезает через его ноги и ложится рядом, стягивая руки вокруг его талии в тесных тёплых объятиях. Его ухо как всегда прислоняется к груди Изуку, вслушиваясь в бой приходящего в себя сердца, наслаждаясь его успокаивающим и родным стуком.       — Спасибо тебе, — вполголоса отвечает он, и Изуку гудит, когда поцелуй прижимается к его рёбрам слева. Это любящий и тёплый звук, мягкие вибрации которого охватывают Шото, и тот жмётся сильнее, пытаясь ощутить его чуть больше.       Они оба знают, что их «спасибо» значат гораздо больше, чем просто «Спасибо за удовольствие».       Это «Спасибо за то, что принимаешь меня таким, какой я есть».       «Спасибо, что позволяешь мне быть рядом с тобой».       «Спасибо, что спасаешь меня от ужасов реальной жизни».       «Спасибо, что любишь меня так же сильно, как люблю тебя я».