Чёрный журнал

Я получила кьютимарку самой первой в школе, не потеряв и половины молочных зубов. Это был старческий подог. Не кокетливый жезл фокусника, не выбивающая искры трость танцовщика и даже не умудрённая, обросшая листочками палка путешественника. Подог. Нечто настолько очевидно дряхлое, что только это устаревшее, полузабытое, оставшееся на завалинках под наличниками в деревнях слово могло его охарактеризовать. И то, что оно обозначало, украсило круп семилетней кобылки с задорными розовыми хвостиками и огромными фиолетовыми глазами. Мне нравилось моё призвание — помощь пожилым. Не нравилась символика, избранная судьбой для его обозначения. Но и это жеребячье недовольство, усугублённое обидами на бесконечные дразнилки сверстников, скоро прошло, как туча с ясного неба. Я всегда любила общаться со стариками — живые кладези историй и мудрости, связывающие нас с лениво-неспешной, золотисто-тёплой жизнью, то забавные, то печальные, то строгие, они наполняли мою душу спокойствием, уважением и интересом. И они тоже любили меня в ответ. Попадались, конечно, и уставшие от жизни ворчуны, вечно всем недовольные, и сходящие с ума несчастные, но такое самодостаточно-вежливое равнодушие, как в то утро, я встретила впервые. Шкура этой сухонькой, сонной на вид старушки даже спустя столько лет хождения по земле сохранила первозданную белизну, а рубиновые глаза не потеряли ни полутона яркости и взирали из-под поседевших ресниц внимательно и покойно. Почтенная земная пони, вопреки возрасту сохранившая чистоту и изящество, явно не поднимала за жизнь ничего тяжелее букета роз. Я была уверена, что её затянутая в строгий пучок курчавая грива в молодости была такого же алого оттенка, как некогда преподносимые ей поклонниками букеты; а в угадывании былого цвета поседевших волос я, как ни странно, не ошибалась ни разу за свою практику в домах престарелых. Столь ухоженный вид быстро объяснился: не успела моя будущая подопечная ступить из кареты на мокрый от дождя тротуар перед домом престарелых, как к ней подскочил облачённый в сверкающие доспехи оливковый пегас и развернул над старушкой крыло. Подстраиваясь под медленные шаги узловатых тонких ног, молодой жеребец довёл старую кобылицу до крыльца. Я как раз допила утренний чай и отставила чашку на балюстраду, чтобы помочь пожилой земной пони, как вдруг чуть не запнулась о верхнюю ступень. Ко мне пожаловал сам капитан королевской стражи со своей бабушкой. Но… почему? — Командировка заграницей грозит затянуться, — хмурился сэр Мемори Протект в кабинете Гриди Фроат. Та, заведующая, слушала и понимающе кивала, не особо вслушиваясь на самом деле. Моя будущая подопечная сидела в мягком кресле, комфортно расположив одну переднюю ногу на мягком подлокотнике, а второй, на которой тускло разливал остатки блеска потемневший от времени золотой браслет, нежно прижимая к груди богато украшенный чёрный журнал, который я до этого не замечала. Её взгляд бездумно скользил поверх книжных шкафов, так же, как и внимание начальницы, выполнявших исключительно декоративную функцию. Я дотянулась до заполненной анкеты и подняла брови. Энтайсинг Спаркл. Девяносто шесть лет. Выглядит она дай Селестия на семьдесят — семьдесят пять. Мать Мемори Протекта, Дезерт Роуз, бывшая капитаном королевской стражи до него, недавно умерла. Её младший брат до сих пор сохраняет бодрость духа и тела, несмотря на преклонный возраст, но возможностью позаботиться о матери не располагает: он занимается своим рестораном, а всё свободное время уделяет собственным внукам. Самая младшая из жеребят Энтайсинг же гастролирует по Эквестрии с прощальными турами. Все остальные внуки, кроме Мемори Протекта, так или иначе заняты, в том числе — собственным потомством. Так что ему порекомендовали нас, как надёжный пансионат с самыми компетентными и чуткими сотрудниками, которые могут позаботиться о бабушке в его отсутствие. Я закивала, всё ещё не зная, как относиться к этому жеребцу. Искренне ли он планирует оставить здесь свою мать ненадолго или поступит как большинство других? Либо же предполагает, что та не доживёт до его возвращения? Сэр Мемори Протект же наставительно продолжал так, словно отдавал собаку на передержку. Врач запретил Энтайсинг сладкое, кроме сухофруктов, орехов, яблок и мёда — в небольшом количестве и нечасто, через день. Она читает любовно-исторические романы, с собой есть несколько книг, потому что, наверное, то, что есть у нас, она прочитала уже давно. Её спине необходим массаж ежедневно утром и вечером. — Кому заплатить, чтобы её записали уже сегодня? — Этого не требуется, — заискивающе улыбнулась заведующая. — Для Вас — хоть три раза в день без какой-либо доплаты. Иногда я думаю, не лучше ли было бы променять моё чутьё на былой облик моих подопечных на такое вот чутьё на щедрые чаевые. Но только иногда. Под конец сэр Мемори Протект попросил разместить свою мать в комнату-люкс, заправляя в нагрудный карман моей начальницы мешочек с золотыми монетами. Он даже поместиться не смог, хотя, казалось бы… — Будет исполнено, капитан. Что-нибудь ещё? — Больше ничего, спасибо. Он подошёл к бабушке и мягко поцеловал её лоб в разрезе серебристых прядей, похожих на сердечко. — Не капризничай и выполняй все предписания врача. — Хорошо, Мори, — ответила Энтайсинг с лёгкой улыбкой, поглаживая копытом жёсткий потрёпанный корешок своего журнала. Сэр Мемори Протект выпрямился, на шраме шрам. — Проводите меня? Я соскочила на пол и порысила за направившимся к выходу пегасом, мимоходом шепнув его бабушке: — Я скоро вернусь. — Не страшно. Не торопитесь. По кремовым коридорам со вставками из красного дерева мы вышли в просторный холл, и только здесь, под журчание небольшого декоративного фонтанчика, сэр Мемори Протект нарушил молчание: — Моя бабуля может показаться Вам странной в некоторые моменты. Вы поймёте, в какие. Она может рассказывать какие-то небылицы или ссылаться на выдуманных пони — не подавайте виду, что не верите, не пытайтесь разузнать подробнее, просто соглашайтесь. — Не переживайте, сэр Мемори Протект, — доброжелательно успокоила я. — У меня большой опыт работы с пожилыми пони, и, смею заверить Вас, ни один не остался обиженным или недовольным. Он буркнул, что верит мне, и я едва успела поймать копытами мешочек золота, метнувшийся мне в грудь с такой силой, будто был пушечным ядром. Поблагодарив и попрощавшись, сэр Мемори Протект шумно распахнул крылья и скрылся в усилившемся дожде. Только его плащ захлопал на ветру. Я некоторое время стояла неподвижно, переживая мистическое чувство опустошения при виде закрывающейся за молодыми пони двери. Пансионат был приветливым и жизнерадостным, насколько возможно, но было нечто трагичное в моменте, когда этот громкий хлопок открывал финальный ход метронома чьему-то пути. Пережив это ощущение и неровным передёргиванием плеч скинув его зудящие остатки, я заставила себя улыбнуться, спрятала взятку и направилась обратно в кабинет. Знакомиться со своей новой подопечной. Энтайсинг Спаркл отвечала на заключительные вопросы Гриди Фроат, а та исправно заносила их в анкету, которая через минуту перейдёт в мои копыта. Заглядывать в неё я буду только в исключительных и спорных случаях. — Итак, мы не познакомились, — забрала я её личное дело у заведующей, когда всё закончилось, и повернулась к своей подопечной. — Меня зовут Элдерли Кейр, пойдёмте, я покажу Вам комнату. В долгом и медленном пути до люкс-комнаты Энтайсинг я завязала с ней разговор. Предпочитает она досконально изучить классику или уже приступила к новым романам? Мои глаза нашли покачивающийся на её хрупкой спине увесистый журнал с окладным переплётом. Или даже пишет сама? Потянувшись копытом к твёрдой чёрной обложке, я вздрогнула, когда Энтайсинг с впечатляющей реакцией мягко, но непреклонно перехватила мою переднюю ногу и ласково сообщила, что способна носить на себе этот журнал так же, как носит свою жизнь, ибо этот журнал — и есть она. — Значит, Вы всё же пишете? — сгладила я неловкость. Я всего лишь хотела помочь, как она и угадала. — Автобиографическую повесть? — Пони предпочитают называть это фэнтези, — возразила она с тем же добродушием, и я начала сомневаться в его искренности. Мне становилось неуютно наедине с этой неизменной эмоцией умудрённого благодушия. Энтайсинг привезли в незнакомое место и оставили одну, с чужими пони; разве она не должна была хотя бы занервничать? Или эта покладистая маска — способ защититься от действительности? Я отчаянно искала ответ, пытаясь найти способ сделать будущее пребывание её здесь комфортнее. — У нас есть литературный клуб, — презентовала я не без гордости, чтобы заинтересовать Энтайсинг, но замолчала, увидев, что она и ухом не ведёт. Я тихо спросила, теряя надежду: — Есть что-то, что я могу сделать для Вас? — Да, — сразу подняла уши она. — Телефон. Я хотела бы, чтобы у меня в комнате был телефон. — О, он и так там… — Нет, — неуверенно оборвала меня Энтайсинг. — Старый телефон. Дисковый. Такой найдётся? Я слабо улыбнулась, запнувшись от неуверенности: — К-конечно, уверена, что я смогу найти что-то похожее. Ваши друзья не приветствуют современные технологии? — Вряд ли они вообще пригодятся им в двух метрах под землёй, — хихикнула Энтайсинг, и я немного напряглась, но заставила себя снова чуть-чуть улыбнуться в ответ, чтобы дать понять, что шутку оценила. Защищалась ли она таким же образом, похоронив свою дочь? Я читала о её смерти. Мисс Дезерт Роуз — она родила двоих жеребят, но не вышла замуж, и их отец навсегда остался для общественности тайной за семью печатями — скончалась прямо за рабочим столом. Мы дошли до комнаты, и я с намного более искренней улыбкой презентовала её. Добротная кровать напротив камина, два шкафа, ждущих одежды и книг, стол с вазой свежих цветов, кресло-качалка, телевизор и пушистый ковёр под хрустальной люстрой. Если бы не вспомогательные элементы для пожилых вроде привинченных к стенам поручней и короткой поддерживающей решётки сбоку кровати, эту комнату можно было бы принять за уютный номер в неплохом отеле. Энтайсинг, недоверчиво наклонив голову, прошла вдоль моей приветливо приглашающей внутрь передней ноги и начала медленно обходить комнату, рассматривая каждый предмет с нечитаемым выражением на лице. Подойдя к оснащённому парой стульев столику около окна, она крайне придирчиво изучила его поверхность, прежде чем положить чёрный журнал под сень ненавязчивых и нежных плюмерий. Затем подняла голову и перевела взгляд за окно, за которым всё ещё монотонно и надоедливо шумел дождь. Из-за него комната казалась более тусклой и серой, но вовсе не он привлёк внимание моей новой подопечной. Её всё ещё прекрасные рубиновые глаза были обращены на решётку за густо залитым струями воды стеклом. «Как в тюрьме», — явственно прочла я по губам её шёпот. — Это для Вашей безопасности, — мягко пояснила я и жизнерадостно добавила, тоже заходя внутрь и направляясь в другую часть комнаты, к высокой белой двери: — и ещё тут есть балкон. — Я — старая земнопони, а не молодая пегаска, — заметила Энтайсинг, и я окончательно убедилась, что добродушие — неотъемлемая и естественная часть её голоса, с которой она особо ничего не может сделать. — Куда я денусь отсюда, с четвёртого этажа? — Домой, когда Ваш внук вернётся за Вами, — оптимистично ответила я и порадовалась, что в реакции Энтайсинг на это не было ни иронии, ни злости, ни горя: она лишь шевельнула ушами в мою сторону. — Но будет чудесно, если это случится не через окно. Оно открывается, просто мы не хотим, чтобы случайно произошло что-то плохое. Вы в любой момент можете погулять другим образом. — Жить мне, конечно, уже поднадоело, но заканчивать жизнь самоубийством я не имею права, — резковато ответила Энтайсинг и бесшумно уселась на один из стульев. — Я не это имела в виду, — засмеялась я и села напротив, дождавшись разрешающего взгляда. — Но меня радует, что Вы не утратили волю к жизни. Наверное, она у Вас была очень интересной. — Не то слово, — пробормотала она в ответ. Я поёрзала. Девяносто шесть лет. Эта цифра не укладывалась в моей двадцатишестилетней голове. Энтайсинг застала золотую эру Гармонии, видела легендарных Хранительниц живыми и жила под солнцем и луной, сменяемыми Селестией и Луной. Перед её глазами пронеслась эра чудес и невероятных событий, она танцевала под шоколадным дождём Дискорда и, возможно, укрывалась от злобных, тёмных чейнджлингов. О чём я говорю, она пережила собственную дочь — это ли не доказательство богатства и долготы её жизни?! — Я хочу, чтобы телефон оставили здесь, — мягко вернула она меня из моих мыслей, повозив копытом по месту рядом с вазой — по другую сторону от того, где лежал, поблескивая мистическим драгоценным камнем, её журнал. — А что насчёт литературного клуба? — Спасибо, нет, — опустила глаза Энтайсинг. — Я не доверяю никаким клубам. Предпочитаю одиночество. Я успела устать разговаривать. — Очень жаль, — вздохнула я, стряхнув с копыта невидимую крошку. — Я надеялась, что Вы как-нибудь расскажете пару интересных историй. Энтайсинг недобро ухмыльнулась: — Интересно Вы называете абсурдные бредни. — Я не думаю, что хоть что-то можно с полной уверенностью назвать абсурдом, если оно творилось в эпоху рядом с Дискордом, Твайлайт Спаркл и даже Старсвирлом Бородатым. Сонные глаза Энтайсинг вдруг распахнулись на всю величину, в зрачках позабыто блеснуло оживление. Я испугалась, что оно угаснет, и продолжила: — Даже земные пони теперь могут подняться в воздух и даже безрогие пони, не владеющие магией, могут связаться со своим другом-гиппогрифом на другом конце земли меньше, чем за секунду. Чудеса случаются до сих пор. У них всего лишь сменился формат, и на фоне этого невероятные события прошлого кажутся ещё более невероятными. Но это же не значит, что их не было на самом деле. На секунду мне показалось, что Энтайсинг вот-вот расплачется — настолько взволнованной она выглядела. Её копыта впервые задрожали, и она неловко подтянула к себе свой чёрный журнал, безошибочно открывая его с конца на чуть тронутой чернилами новой странице. — Вы наконец облекли в красивые слова мысль, которая не давала мне покоя много лет, но я не знала, как её выразить, — сбивчиво поблагодарила она, вытаскивая из-за корешка журнала авторучку с креплением и начиная записывать. — Спасибо Вам. — Повторить? — Нет-нет, я запомнила, спасибо, — отмахнулась она свободным копытом и тут же погрузилась в скрип стержня по старой, но всё ещё качественной бумаге. Я поняла, что лучше не мешать, и, улыбнувшись, бесшумно вышла. Обернувшись в дверях, я заметила, что сосредоточившаяся на письме Энтайсинг даже не заметила моего исчезновения.

***

Как и заявлялось, общаться с другими постояльцами она оказалась не настроена. Не желая изолировать свою подопечную от общества, я как можно быстрее раздобыла старый дисковый телефон и установила в её комнате, но очень скоро с удивлением увидела, что она свободно пользуется современной моделью, принимая звонки от жеребят и лаконично, но нежно разговаривая с ними. Тем не менее, к старому дисковому телефону она относилась несравнимо теплее. Я запомнила её постоянно сидящей на стуле рядом с ним. В любое время, когда она не спала, не ела и не пребывала на процедурах, облегчающих боли в спине и укрепляющих сердце, Энтайсинг стремилась оставаться возле устаревшего прибора, горделиво бликовавшего под движениями её копыт. Ни единая царапина не искажала его корпус, покоящийся на чёрном журнале, как начищенный королевский страж — я подсуетилась и достала почти новый, будто только что с завода. Тай, как она разрешила называть её для краткости, касалась своего сокровища бережно, но вместе с тем лениво, почти вяло, будто интерес к нему вылинял так же, как ко всем пони вокруг неё. Из длинной трубки с крупными капсулем и микрофоном размеренно и раскатисто разливались громкие гудки, вязко отсчитывали максимальное время ожидания ответа и сменялись глубокими ударами коротких. Затем Энтайсинг возвращала трубку на держатель, с приятным щелчком принимающий ношу, и через некоторое время набирала номер опять. Это всегда был один и тот же номер. Ритуалу не могло помешать даже чтение: Тай просто делала это автоматически снова и снова. Когда я заметила, что номер действительно один и тот же, я поинтересовалась, кому Тай постоянно звонит. — О, — откликнулась она рассеянно, не ожидая вопроса, хотя я заводила с ней лёгкую беседу каждый раз, когда приходила убраться в номере, проведать её и поинтересоваться, не придумала ли она, чего хочет сегодня. — Элдерли, я звоню в свой дом. Когда мои жеребята переехали оттуда, дисковые телефоны были в самом ходу. Один там и остался. — Похоже на игру в призраки, — заметила я, подождав, когда в очередной раз звонок неизменно прервался из-за отсутствия ответа. — Лучше не скажешь, — согласилась Тай и, приподняв устройство одним копытом, другим выволокла из-под него увесистый журнал. Мне льстило, что она записывает некоторые мои выражения, причём не на поля и не на последнюю страницу, а сразу в чистовик. Впрочем, мне польстило бы больше, если бы она хоть раз дала мне прочитать свои записи или зачитала бы их сама. — Дом так никто и не купил? — поинтересовалась я. — И там до сих пор стоит телефон? — Признаться, не думала об этом, — пожала тонкими плечами Тай. — Вызов… просто идёт, и всё? — теперь, когда эти слова прозвучали и осмыслились, она выглядела ещё более озадаченной, но скоро слегка тряхнула головой и улыбнулась. — Ладно, не важно. Чудеса же случаются, верно? Я покладисто согласилась.

***

Обычно обитатели люкс-комнат ели непосредственно в них, но по выходным копытоводство пансионата считало полезным проводить приёмы пищи в столовой со всеми, чтобы старики имели лишний шанс завести знакомство и подружиться. В первую же неделю Энтайсинг здесь я заметила, как другой мой подопечный, Пруннинг Шэар, проявляет к ней интерес. Его выцветшие глаза осветились первозданной зелёной сочностью при виде неё, заходящей со мной в столовую, а уши вскинулись, силясь уловить любой звук, будто слух вернулся к нему вместе с интересом к кобылам. Меня всегда умиляло это, и я изо всех сил старалась не хихикать. Старческая влюблённость особенно трогательна, и я, само собой, каждый раз стремилась дать ей ход и позволить двум достопочтенным сердцам отсчитывать остаток жизни в паре. Пруннинг Шэар, знакомый со мной много лет, конечно же, знал о моей романтичности. Он не преминул воспользоваться ей. Когда я, закончив помогать Энтайсинг устраиваться на завтрак, проходила мимо него, мистер Шэар телекинезом потянул меня за рукав униформы и нетерпеливо зачастил: — Что за прекрасную белую розу даровали нашей засыхающей оранжерее? — Это Энтайсинг Спаркл, бабушка капитана королевской стражи, — любезно ответила я, пряча хитрую улыбку. — Уверена, в молодости она была скорее алой розой, чем белой. — Да, да, да, да, да, — закивал Пруннинг Шэар, и его радужки блеснули снова, — я вижу это по её глазам, ах, видела ли ты глаза прекраснее у молодой или юной? — Встречала я одного бэт-пегаса с гетерохромией… — Тьфу ты, ничего ты в романтике не смыслишь, — так же шутливо, как я, проворчал Пруннинг Шэар, слез со стула и с нежданной прытью поковылял навстречу своей судьбе. Я хихикнула в копыто и только сейчас вспомнила, что Энтайсинг Спаркл говорила про общение с другими постояльцами. Я прикусила губу. Остаётся надеяться только на мягкий, деликатный характер моей новой подопечной, и на то, что она не разобьёт окрылённое надеждой сердце слишком грубо. Отодвинувшись с прохода и прислонившись к одной из колонн, чтобы никому не мешать, я взволнованно наблюдала за парочкой издалека, пытаясь по выражениям лиц понять, о чём они говорят. С первых секунд Энтайсинг удивилась. Она на мгновение посмотрела в изогнутый стакан с компотом, где наверняка отражалось её изрезанное морщинами лицо, и перевела на Пруннинга ещё более недоумевающий взгляд. Он же, галантно приложив копыто к груди и поклонившись так, как позволял радикулит, в своей манере витиевато представлялся и забрасывал сети, будто был не садовником династии Пэнтсов, а одним из них — я всегда прощала старику его маленькое глупое хвастовство. Я смотрела на их лица и понимала, что Энтайсинг и Пруннинг находятся в разных мирах. Она смиренно доживала свои солидные дни, он же не утратил оптимизма и не отказался от планов и амбиций — крохотных, но всё же амбиций. Поэтому я не изумилась, когда в какой-то момент моя подопечная неловко улыбнулась, прикрыла так удивившие его глаза и что-то долго, степенно говорила. Пруннинг слушал, не перебивая, что было на него совсем не похоже, затем отвесил ещё один поклон, более гибкий, чем в первый раз, и с той же лёгкой улыбкой направился обратно на своё место. — Как всё прошло? — поинтересовалась я, когда он шаркал мимо меня. — Нектар этой розы пробуют не пчёлки, а яркие птицы, не нашего полёта птицы, — был ответ без тени печали.

***

— Сколько Вы уже ведёте этот дневник? — жадно спросила я, придумав, как подобраться к тайне его страниц. Энтайсинг посмотрела на меня немного удивлённо. Я не знала, почему, но она всегда реагировала так на мои вопросы — впрочем, не только она. Мне часто отказывали в ответах только из-за того, что даже самый невинный интерес оказывался внезапным или затрагивал тему, которую никто не догадался бы заметить. Слава Твайлайт, Тай каждый раз оказывалась достаточно заинтересованной, чтобы не отмахиваться от меня. — Дай подумать, — приложила она копыто к подбородку и долго натирала его, беззвучным бормотанием подсчитывая годы. — Примерно… шестьдесят лет. Ах, нет, вру, — исправилась она под моим недоверчивым взглядом. — Пятьдесят восемь лет. Я подошла поближе и наклонила голову, оценивая толщину книжицы. Объём выглядел от силы на двести пятьдесят шесть листов. Здесь не могло уместиться пятьдесят восемь лет, даже если Энтайсинг заносила всего лишь цитаты и афоризмы. Прочитав мои мысли, что не составляло труда, она весело рассмеялась: — Это заколдованный журнал… — и осеклась, быстро прикрыв рот копытом. Судя по взгляду, она жалела, что сболтнула лишнего, но мои собственные глаза уже зажглись. Неспроста он был так богато украшен. — А кто его заколдовал? Энтайсинг помедлила. — Один мой друг… вернее, друг моего мужа. При всей магической одарённости он обладал прескверным характером, терпеть который дольше, чем требовала необходимость, я бы не смогла. — Значит, в нём не кончаются страницы? Вместо ответа Тай взяла в копыто половину журнала и потянула, позволяя страницам быстро перелистываться, выскальзывая из-под хватки. Я смотрела. Смотрела. Сравнивала, изменяется ли толщина другой половины. Смотрела. Смотрела. Пыталась уловить хотя бы момент, когда удерживаемая Энтайсинг часть начнёт становиться тоньше. Смотрела. Смотрела. Страницы будто таяли, соприкасаясь друг с другом, в то время как новые бесконечно генерировались, а… Тай засмеялась, увидев, как я затрясла головой и схватилась за виски, пытаясь справиться с головокружением. Мозг выделывал кульбиты, предлагая одно объяснение замысловатее другого. — Я тоже не сразу смогла привыкнуть, — сказала она. — А если листать его с другой стороны? — поинтересовалась я. — Будет то же самое, только оно закончится, едва мы подойдём к началу, — ответила Энтайсинг, и я шевельнула ушами. — Вам следует записать эту мысль. Она глубже, чем кажется на первый взгляд. Тай отмахнулась: — Она мне не поможет. Нечего захламлять место даже в бесконечном журнале. — Но как он оказался у Вас? Кроме того, что его заколдовал друг Вашего мужа. Как Вы придумали обзавестись такой вещью? — Я не думала, Элдерли. Я даже не знала, что такое возможно. Сама посуди, откуда мне знать, — она усмехнулась и отклонилась на стуле к подоконнику, чтобы привлечь моё внимание к своей кьютимарке — сердцу в окружении искр. — Я — земная пони, видевшая смысл в семье и жеребятах. Этот журнал — подарок. Шэйн Лайтнинг, тот самый друг, сказал мне… — Шэйн Лайтнинг?! — несдержанно воскликнула я, подскочив. — Тот самый колдун, исчезнувший во время извержения Тартара? Были свидетели того, как он в одиночку удерживал их врата! Ходили даже теории о том, что он не умер, а инсценировал свою смерть, чтобы «воскреснуть» много лет спустя под другим именем, и это — якобы не в первый и не во второй раз! Кто же Ваш муж, раз Вы знали такого пони?! — Неверный вопрос. Кто мой муж, раз такой пони приходился ему другом. — Извините, — покладисто кивнула я и широко улыбнулась в нетерпении. Энтайсинг же лишь выпрямилась, откинулась на стуле, неизменным величавым жестом поднесла трубку телефона к голове, криво улыбнулась, показав края вставной челюсти, и начала с приятным треском набирать привычный номер. — Ровня.

***

Интерес к секретам драгоценного чёрного журнала достигал своего апогея. После работы я перерыла все конспирологические материалы Сети и узнала кучу информации о пропавших без вести героях и рассекреченных тайных агентах, сравнивая даты и на каждого примеряя роль потенциального мужа Энтайсинг Спаркл. Но, естественно, я делала это без надежды на успех. Мне нужно было чем-то перебить навязчивое желание выкрасть заветную книжицу и там вычитать все ответы. С какой вероятностью я найду их среди пятидесяти восьми лет жизни Тай? Может, она хотя бы писала туда не ежедневно? Нет, воровать журнал нельзя. Но можно тихонько скопировать… Тем не менее, перед переходом к этому подлому приёму я надеялась растопить сердце его владелицы и убедить её рассказать мне всё добровольно и лично. Нетерпеливо придя к ней наутро, я помогла заправить кровать. Тай не выглядела сломленной старостью или депрессией, не рвалась никому ничего доказать и в целом мирно, никому не доставляя хлопот, доживала свои дни, но, если ей подворачивалась какая-нибудь работёнка — предпочитала сделать её самостоятельно, не привлекая внимание персонала. Я понимала эту потребность и включалась в процесс лишь для вида и чтобы завязать диалог. — Доброе утро, Тай. — Доброе. — Я всё это время гадала, кем может быть Ваш муж, но так ничего и не придумала. Сдаюсь. Энтайсинг усмехнулась, оценивая шутку, заткнула одеяло за кровать и с хрустом размяла спину. — А какой смысл гадать? Он умер где-то шестьдесят лет назад. Душераздирающая догадка озарила мою душу, и я замялась. Энтайсинг, догадавшись об этом, смотрела на меня с выражением внимательности, печали и… надежды? — И Вы больше не выходили замуж? — тихо спросила я наконец, не найдя более тактичных слов так быстро. Энтайсинг покачала головой, задумчиво гладя браслет на своей ноге. — Но почему? — За мной ухаживали, причём настойчиво, и звали меня замуж, несмотря на то, что у меня на копытах было трое жеребят, но я отказала всем. — Из-за того, что жеребята не приняли бы другого отца? — я догадывалась об истинной причине, но мне хотелось убедиться, что и произошло: — Из-за того, что я не приняла бы другого мужа. Мои жеребята, как и любой другой пони, кроме Шэйна, не помнили родного отца. — Но хотя бы старшая могла бы помнить, — нахмурилась я, подсчитывая годы. Даже с самым маленьким интервалом между появлением на свет так и должно было быть. — То, что помнила я — уже чудо. — Что это значит? Энтайсинг медленно выдохнула и натянула непричастную улыбку. — Здесь всё очень вкусно, Элдерли, но я смерть как давно не пила кефир. Не была бы ты так любезна раздобыть для меня бутылочку? Только не этого городского, а откуда-нибудь поближе к деревням. Я, знаешь ли, сама родилась в деревне…

***

В моих похолодевших копытах мёртвым грузом лежал список погибших. Имя сэра Мемори Протекта было среди них. Убит. Военный конфликт в Абиссинии удалось разрешить слишком большой ценой. — Родственникам Энтайсинг Спаркл мы уже сообщили, миссис Опера Талэнт и мистер Апворд Мувмент согласились оплачивать её проживание дальше, — сказала Гриди Фроат. Мелькнула крамольная мысль о том, что ни от одного из двух предложений она на самом деле не отказалась, но у меня были проблемы серьёзнее её жадности. — Самой Энтайсинг Спаркл должна сообщить ты. — Не думаю, что стоит это делать, — пробормотала я, складывая список и откладывая его на стол заведующей. — Она очень хорошо себя чувствует. Плохие вести могут подточить её состояние. — Она всё равно узнает. По телевизору, например. — Энтайсинг не смотрит телевизор, её интересуют только книги. — И этот её журнал со старым телефоном, — хмыкнула Гриди Фроат. — Кстати, Тритмент считает, что эта её зависимость слишком пагубно сказывается на её здоровье. Вред позвоночнику, глазам, социальной составляющей, в конце концов. Лучше ограничить её контактирование с этими предметами. Я застыла, лихорадочно обдумывая. Энтайсинг действительно больше ни с кем не общается, журнал и телефон — её единственные спутники и собеседники, кроме меня. Если запретить это по предписанию врача, удлиннить прогулки и предложить другие занятия, подразумевающие её длительное отсутствие в обжитой и понравившейся ей наконец комнате, она не обрадуется, но у меня появится достаточно времени, чтобы без опаски подглядывать в загадочный чёрный журнал. У меня на плечах появилось две Элдерли Кейр. Одна отрастила крылья бэт-пони и рожки, другая расправила за спиной ангельски-белые перья. Обе искушали меня и приводили равное количество «за» и «против», но я, как обычно, выбрала «не быть плохой пони» и смахнула отродье Тартара с левого плеча: — Не считаю это хорошей идеей, мэм. Журнал и телефон очень важны для Энтайсинг по личным причинам. — Как знаешь, — пожала плечами заведующая. — Главное, чтобы она чувствовала себя хорошо и точно прожила подольше. — Будет сделано, если информация о гибели её внука останется в секрете. — Я — могила. Сейчас бы каламбурить на тему смерти в доме престарелых.

***

Одним утром я увидела Энтайсинг угрюмо сидящей на кровати. Её губы были гневно поджаты, а взгляд бессмысленно, но злобно буравил пол. Я встревожилась. — Что случилось? — То, что говорят в столовой — правда? Я моргнула, припоминая возможные разговоры других моих подопечных и их друзей. — О негативном ребрендинге военной темы? О том, что отныне запрещено говорить о войнах в положительном ключе? — я пожала плечами. — А что плохого? Многие, конечно, потеряют работу, но Эквестрия обязательно позаботится обо всех этих пони. Много где нужны такие сильные и здоровые… — Я не беспокоюсь о своём внуке, он разбирается в магии так, как не каждый рогатый может, — рыкнула Энтайсинг, соскакивая на пол с нежданной резвостью и принимаясь с сердитым топаньем наворачивать по комнате круги. — Я… они… — она задохнулась, но сумела справиться с собой, метнулась к столу и бросила к моим копытам газету, позаимствованную у кого-то из других постояльцев. Со страницы свеженького агитационного плаката на меня злорадно смотрел кроваво-красный пегас с безумными карими глазами. — «Движение за мир: присоединяйся к пацифизму», — послушно принялась вслух зачитывать я, по-прежнему не понимая. — «Испокон веков Эквестрия состояла из любви и мира…». — На плакате мой муж, — вибрирующим голосом прервала Энтайсинг. Я вскинула на неё взгляд. Она дрожала. В её глазах стояли не старческие, а отчаянные, обиженные слёзы. — Мой муж, как собирательный образ войны, её пороков и грязи. Мой муж, который ценой своей жизни и памяти спас страну, которая теперь в благодарность валяет его имя в навозе! Голос Энтайсинг сорвался, она зарыдала в копыта, и моё сердце пошло трещинами. Я бросилась к ней, обнимая и едва не плача вместе с ней. Вид её горя был мне невыносим, даже если я не понимала, о чём она говорит. Через пару секунд это выражение стало буквальным. Энтайсинг плакала слишком сильно, чтобы быть способной что-то объяснить. Я не на шутку перепугалась за её сердце. — Подождите, подождите, — залепетала я, высвобождаясь из её цепляющихся трясущихся передних ног и бросаясь к тумбочке. — Я налью капель, Вы же себя так совсем подкосите! Пока я возилась с резко пахнущей настойкой, Тай, всё ещё всхлипывая, вытащила свой журнал из-под телефона. Её браслет истерично дребезжал, ударяясь о его корпус в такт тремору передних ног. Это заняло у неё всё время, пока я отсчитывала капли в чашечку с водой: обычно уверенные и неспешные копыта дрожали, как в лихорадке, она рисковала разбить телефон и неосторожным движением порвать страницы журнала, чего ей даже в таком состоянии категорически не хотелось. Наконец прижав своё сокровище к груди, Энтайсинг безропотно выпила поднесённые мной капли и вдруг протянула чёрную книжицу мне. Не смея поверить, я приняла её в копыта и боязливо открыла первую страницу. Острый и частый почерк не имел ничего общего с округлым и протяжным, какой я имела удовольствие мельком видеть на свежих листах.

***

Привет, журнал. Наверное, это глупо. Я никогда не вела дневники. Но я не могу не воспринимать тебя, как живое существо. Шэйн сказал, что ты никогда не кончишься. Ты чувствуешь, что страницы заканчиваются, и создаёшь новые. Шэйн хотел доказать мне это, исчеркав несколько первых листов, но я не позволила и уже тогда поняла, что не смогу отказаться от тебя. Если верить Шэйну, ты — мой последний способ связаться с Флэймхартом. Жаль, что это — образное выражение. Я хотела попросить, чтобы на соседних страницах появлялись ответы от него. Шэйн посмотрел на меня, как на идиотку, и сказал, что это невозможно. Ладно. В общем, я могу писать сюда всё, что угодно, что хотела бы сказать Флэймхарту, но больше никогда не смогу. (Слёзы, стянувшие бумагу некрасивыми давно засохшими пятнами, тогда закапали бумагу так сильно, что между этим предложением и следующим возник большой промежуток.) Я люблю его. Я люблю его так сильно, что даже больно, и ещё больнее оттого, что я никогда не смогу ему это сказать. Я не знаю, каким он был пони, что ел на завтрак или какой ему нравился цвет. Я не знаю о нём ничего, кроме того, что он любил меня тоже. И я даже никого не смогу об этом спросить. Когда я дочитала первую запись, Тай успела успокоиться, хотя по-прежнему не могла дышать ровно. Встретившись с моими непонимающими глазами, она прошептала: — Флэймхарт пожертвовал собой, чтобы спасти мир. Шэйн так и не согласился мне раскрыть всего, а, может, согласился, только я ничего не поняла. Было что-то про матрицу мира, про информационный строй, хронологию и время в целом. Какой-то парадокс. Флэймхарта требовалось стереть из мира безо всякого следа, и заклинание сделало это, но я сумела вспомнить его и помнила всю жизнь, — она благоговейно переворачивала одну страницу журнала за другой. — Каждая запись здесь — моё обращение к нему. Чем больше я размышляла о том, кем он был, чем глубже разбиралась в своих чувствах к нему, тем больше вспоминала. Через несколько лет я могла свободно ответить на все вопросы с первой страницы, и даже больше, — она внезапно покраснела, хотя румянец быстро сошёл. — И всё это время мне не давала покоя одна фраза, сказанная Шэйном… Она забрала у меня журнал и отработанными движениями пролистала ближе к середине. Записи вернулись ко мне с тихой сакраментальной фразой их хозяйки: — «Всё, что можно вспомнить — можно и вернуть». Я дождалась аудиенции с принцессой Луной. Думала, что не успею. Генеральная коронация Твайлайт Спаркл произойдёт со дня на день, Селестия и Луна вот-вот покинут Эквестрию, уступая ей трон, и пони, которым хочется посмотреть на них напоследок, нет числа. Из-за праздных зевак, думающих, что тронный зал в последнее время — это подобие заповедника или зоопарка, я едва не упустила последний шанс. Я смогла попасть к принцессе ближе к рассвету. Она явно собиралась уходить спать, и мне пришлось упасть ей в ноги, чтобы задержать её хоть на минутку. Я показала журнал. Я рассказала о тебе. Я сказала, что знаю всё о Тенестражах. Конечно же, я лукавила — я еле-еле вспомнила суть ордена по случайно сказанному Шэйном названию. Но я смогла впечатлить и заинтересовать принцессу Луну, и она выслушала меня. Она выслушала меня, чтобы отправить меня дожидаться Селестию. Я просидела в тронном зале до рассвета. Подняв солнце, принцесса пришла ко мне, выслушала меня тоже и сказала, что не может тебя вернуть. Не может она также сделать и того, чтобы тебя помнили все остальные, кроме меня. Она пыталась стереть память и мне тоже. Я почувствовала. Я почувствовала и сделала вид, что действительно не помню. Я знаю, почему её заклинание не подействовало, и теперь понимаю, что она не собирается мне помогать, даже если вправду сочувствует. Благополучие всего мира важнее. Существование — тоже. Но неужели… неужели нельзя… — Твайлайт Спаркл никогда не знала о Тенестражах, — выплюнула Энтайсинг Спаркл. — Узнала, став единственной принцессой и получив доступ ко всем знаниям о них — да, но она никогда не знала о них так, чтобы уважать то, что они делают. Я не удивлюсь, если она не поняла, что осталась в живых и получила крылья исключительно благодаря им. Но она не знала лично ни одного Тенестража и поэтому решила, что может использовать забытый всеми образ для своих целей. Ещё и образ того, кто однажды спас её брата от короля Сомбры, а её саму десятки раз вытаскивал из переделок до этого! Того, кто сошёл с ума во время Свадебной бойни, чтобы чейнджлинги не добрались до неё! Я молчала, не зная, что сказать, как помочь. Энтайсинг восприняла это по-своему и горько усмехнулась. — Считаешь, что я спятила? — Нет, — мгновенно отозвалась я, вздрогнув. — Я видела достаточно, чтобы верить. Но почему Твайлайт Спаркл так поступила? — Известно, почему, — выплюнула Тай с невиданной ненавистью, отрезая взмахами копыт каждое слово. — Флэймхарт брал на себя всю грязную работу. Он не был хорошим пони, но только для того, чтобы хорошими пони были другими. Он был жестоким, бескомпромиссным, безжалостным и кровожадным… Она замерла. В уголках её глаз появились слёзы. — Но — лишь из-за того, что этого от него требовал долг Тенестража. Он любил меня и наших жеребят, любил так нежно и бережно, как никогда не смог бы любить закоренелый убийца, которым его теперь выставили. — Если Твайлайт Спаркл вздумалось так кардинально очернить войну и объявить о закрытии границ Эквестрии, — согласилась я с комком в горле, — она могла придумать образ, а не брать настоящий. — Её можно понять, — убито произнесла Тай, отворачиваясь к телефону. — Вряд ли в королевских архивах остались свидетельства о том, как Флэймхарт рассказывал Дезерт Роуз небылицы перед сном или как забросил свои эксперименты с огнестрельным оружием и мастерил для меня украшения… хотя, надо признать, оружие у него всё равно выходило гораздо лучше. Она отвернулась от меня, снова меланхолично застрекотав колёсиком телефона и иногда с глухим стуком задевая его корпус краем браслета. Я оглушённо посмотрела в её спину, затем опустила взгляд на окованный широкими «бинтами» журнал у себя в копытах… и бесшумно попятилась к выходу, поддавшись искушению не возвращать его пока что.

***

Дезерт Роуз не понимает, почему я хожу, как мёртвая, а Апворд и Опера тревожатся вслед за ней. Я смотрю на них, шепчущихся в углу, и не знаю, что делать, как объяснить. Они не помнят тебя. Никто не помнит тебя, только я и Шэйн, да и тот взял с меня клятву, что я буду молчать. Но мне уже слишком невыносимо. Чем больше я помню — тем больше я вспоминаю. И такое чувство, будто, вспоминая, я обнаруживаю по частичке тебя. Я нашла твою глупую шляпу, которую ты хранил в память о службе в Седельной Арабии, вспомнила, из какой чашки ты пил только кофе, а из какой — только чай, и даже как смешно матерился, когда на одной из них обнаружился скол, и никто из нас, даже Апворд и Роуз, не смогли точно сказать, как он там оказался. Я вижу следы твоего пребывания повсюду, я знаю, как пахла твоя грива и шерсть. Но все мои намёки встречаются непониманием или списываются на совпадение. Я схожу с ума. Может быть, на самом деле схожу с ума. Но у меня язык не поворачивается сказать, что лучше бы я ничего не вспоминала. Мне плохо без тебя, очень, очень плохо, одиноко и холодно. Однако взамен этого я помню, как с тобой было тепло и безопасно. С каждым новым воспоминанием я оживляю тебя, представляю, что это происходит прямо сейчас, а не отдаётся из прошлого, которое не вернуть. Мне становится легче. Ненадолго, но так хорошо. Умом я боюсь за свой рассудок. Я пришла в клуб вдов, чтобы стало легче, и вдруг встретила там Клир Блюбелл. Она посещает его в память о случайно погибшей первой любви. Мне было так неловко и стыдно встретить её там. Я не знала, как объяснить собственный визит. Все думают, что тебя даже не существовало. Никто не знает отца моих жеребят, все думают, будто каждый из них — от разных жеребцов. Я злюсь, я вне себя от злости и негодования, но у меня связаны копыта. Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что не смогла бы даже посмотреть в сторону кого-нибудь другого. Засорилась раковина, нужно прибить полку, у Дезерт Роуз не выходит какой-то боевой приём, а я совсем не умею петь, чего хочет Опера Талэнт. Да, плата нужным пони всё решила. Но как же невыносимо горько оттого, что это всё исправил и устроил не ты сам. Как же невыносимо и горько оттого, что деньги заменяют мне семью, тепло и опору. Мне страшно. Меня трясёт, я не вижу строк. На меня напали. И кто! Один из стражников! Сначала он подошёл ко мне, чтобы спросить, что я делаю на улице так поздно, и не нужна ли мне помощь. А я смотрела в его глаза и медленно понимала, о какого рода помощи идёт речь. Я попыталась убежать. Потом еле отбилась. Если бы ты был жив, если бы ты был рядом, никто не притронулся бы ко мне. Никто бы даже не осмелился подумать. Если бы о тебе помнили, тебя боялись бы, даже мёртвого. Но как же ты покорялся мне. Ты мог сделать что угодно с кем угодно, но только не со мной. Ты не дал бы и волоску упасть с моей гривы, я знаю. Потому что ты уже это сделал. Я живу благодаря тебе. Но я не знаю, что лучше — вместе сгореть в огне или жить порознь. Жить одной, когда ты похоронен. Я не хочу обесценивать твой подвиг. Но лучше бы я погибла вслед за тобой. Глупые одноклассники затравили Апворда, как безотцовщину. Он плакал и кричал, почему я не найду им нового отца, чтобы он больше не слышал всё это в свой адрес. Неужели я не вижу, что нам было бы легче с новым отцом? Я не могу дать им всё одна. Тем более — Апворду, жеребцу-пегасу, как и ты. Я понимаю это. Но предать тебя? Предать себя саму, предпочтя тебе другого? Мне противно об этом даже думать. Пожалуйста, приди к нему во сне. Скажи, что у него есть отец, и отец, которым он мог бы гордиться. Расскажи, как учил его летать и как я кричала на тебя за каждую ссадину на его колене. Расскажи, что у него недолго, но была полная семья, где его любили. Семья, на которую никто не смел открыть рот. Я проводила Роуз на её первую в жизни службу. Я плакала от гордости и страха за неё. Я сказала, что ты, её отец, обязательно гордился бы ей тоже. Она лишь непонимающе посмотрела на меня и поспешила на борт. Больно. Ты не имел права решать это за нас двоих. Ты не имел права скрывать всё от меня. Ты мог бы рассказать. Я была верна тебе! Я была верна тебе телом, неужели ты сомневался в верности моей души?! Неужели ты думал, что я не сохраню твоих секретов, не полагался на меня в поиске решения, не верил, что вместе мы найдём выход, ответ, не подразумевающий твою смерть?! Верил ли ты мне вообще?! ЛЮБИЛ ЛИ ТЫ МЕНЯ, РАЗ ОСМЕЛИЛСЯ ПОСТУПИТЬ ТАК, РАЗ ОСМЕЛИЛСЯ ОСТАВИТЬ МЕНЯ?! НЕУЖЕЛИ ТЫ ДУМАЛ, ЧТО ЭТО Я НЕ ЛЮБИЛА ТЕБЯ НАСТОЛЬКО, ЧТО ПРОСТИЛА БЫ ТЕБЕ ТВОЮ СМЕРТЬ?! ИЛИ ЧТО СМОГЛА БЫ СПОКОЙНО ЖИТЬ БЕЗ ТЕБЯ, КАК НИ В ЧЁМ НЕ БЫВАЛО?! ДУМАЕШЬ, ТЫ ОТКУПИЛСЯ ОТ МЕНЯ БОГАТСТВОМ?! ОНО МНЕ НЕ НУЖНО!!! МОГ ОСТАВИТЬ ЕГО КОМУ УГОДНО ДРУГОМУ!!! ОСТАВИТЬ ДРУГОМУ, НО НАМ ВЕРНУТЬ СЕБЯ!!! ЖИВОГО И НЕВРЕДИМОГО, С КОТОРЫМ МЫ ЖИЛИ БЫ ХОТЬ В ПРЕДГОРЬЯХ КЭНТЕРЛОТА, НО ЛЮБИЛИ БЫ ЕГО ЖИВОГО, А НЕ ОПЛАКИВАЛИ МЁРТВОГО!!! Я НЕ НЕНАВИ Я НЕНА Мама снова притащила ко мне жеребца, надеясь, что я образумилась. Она представляла его, как породистую собаку. Не хватало только медалей и кубков в ряд, чтобы было совсем уж убедительно. Мокори действительно кому угодно показался бы обходительным и талантливым. Он отпускал мне пышные комплименты, приглашал на танец и уже к концу вечера признался, что чувствует во мне то, что искал очень давно. Я — нет. Я не чувствую. Я не ищу. Я не жду. Разве что смерти. Она одна способна стать для меня сводницей и свахой. О чудо. Я нашла обручальный браслет. Рыдаю. В клубе вдов говорили, что лучше снять свадебные украшения и больше не носить их. Я испытала облегчение, что могу этого избежать. И что же теперь? Я готова заковать себя в него, лишь бы никогда не снимать. У меня выходит улыбаться только в те моменты, когда все вокруг взрываются интересом, откуда у меня это прекрасное символичное украшение. Улыбаюсь загадочно и ничего не говорю. Очень скоро они воспримут это как уловку и, надеюсь, отстанут. Это не может быть правдой. Я умоляю тебя, скажи, что эти воспоминания ложные. Это не может быть правдой. Ты не мог быть ровней тому стражнику, что попытался меня изнасиловать. Наше знакомство не могло начаться с такого гнусного преступления от тебя. Ты не мог поступить так со мной, не мог сломать меня, не мог растоптать, пренебречь и садистски этим наслаждаться. Ты был нежен. Всегда был нежен. Это — всё, что я помнила до сих пор. Но видеть тебя, обезумевшего от похоти и жестокости, пользующегося мной так, как тебе хотелось — это не может быть правдой. Этого просто не может быть. Это невозможно. Это разрушает всё, что я помню. Я безумна. Теперь ясно совершенно точно: я безумна. Таблетки и капельницы работают совершенно не так. Вместо того, чтобы забыть, я вспоминаю больше. Но, должно быть, в стенах лечебницы мне просто нечем больше заняться. Даже этот журнал мне выдают всего на час в день. И я вспоминаю. Я вспоминаю с ужасом и не верю в то, что вспоминаю. Просто не верю. Становится понятно, почему ты предпочёл умереть и больше никогда не смотреть мне в глаза. Вот почему Обливион не подействовал на меня. Я была воскрешена им. Моё тело приучилось с ним жить. Оно черпало в нём силу. Однажды став тем, что меня вернуло, Обливион начал возвращать меня постоянно. Так я вспомнила тебя. Так я продолжаю жить, несмотря ни на что. О Селестия, я вспомнила всё. Я вспомнила даже свои мысли. Я хотела выброситься с самой высокой башни. Окропляя всё кровью, я забралась бы туда и ринулась вниз. Ты не успел бы меня поймать, даже твои быстрые крылья не помогли бы тебе. Я сломала бы шею, но не умерла. Я бы вечно жила рядом с тобой, неподвижная, парализованная и обвиняющая. Безумная. Я мечтала именно об этом. Я хотела, чтобы ты страдал так же, как я. Но, если я понимала, что ты полюбил меня и больше без меня не можешь, почему я предпочла отомстить? Почему не вознаградила тебя любовью в ответ? Посттравматическое расстройство. Теперь я знаю, как называлось то, из-за чего ты кричал во сне, просыпаясь в слезах, которые не видел никто, кроме меня. И уже мне выпадало утешать тебя, успокаивать и обещать, что я всегда буду рядом. Ты цеплялся за меня так, будто я вот-вот исчезну, будто я не прощу тебя за то, что ты делал только по той причине, что не знал ничего другого. Ты бредил, путался в шёпоте, клялся, что любишь меня, и умолял научить любить правильно. Но что могло быть правильнее, чем это? Я целовала тебя, утешая, и каждой клеткой чувствовала твою благодарность. Роуз смогла вытащить меня. Она намерена не оставить камня на камне от лечебницы. Я не знаю, как объяснить, что мои волосы поседели вовсе не из-за действий врачей. Ты надеялся умереть до того, как станешь дедом официально. Твоё желание исполнилось. Но, если бы ты посмотрел в эти огромные глаза, ты бы передумал — безо всяких сомнений. Я представляю, как бы ты научил этого пегасика летать, и как Роуз кричала бы на тебя за каждую ссадину на его коленях. Или нет. Это же Роуз. Уверена, она сама будет учить его так. Она всегда была так на тебя похожа… И она тоже не может сказать, кто отец Мемори Протекта. Я решилась. Я рассказала всё Роуз. Я умоляла её заглянуть в архивы. Там должны остаться подтверждения, просто должны. Но она ответила, что только принцессы имеют доступ к таким секретным документам, которые имеют отношения к тому, что я рассказала. И она сказала, что это невероятно, что я так же безумна, как она думала в жеребячестве, она сказала, что ничего тогда не приукрасила, и ей ничего не показалось. В сердцах она выдала имя отца Мемори Протекта и Дэдли Спаркл. Флэш Сэнтри. Её наставник и старший по званию. Она влюбилась в него, потому что он напоминал ей кого-то, кого она не помнит. Какая мать — такая и дочь. Записи на несколько листов прервались неумелыми, но старательными зарисовками сурового пегаса с рублеными чертами лица, испещрённого шрамами. С каждым новым рисунком их становилось больше, а их расположение — точнее. Отдельный лист был занят оттенками красного и коричневого, будто эту страницу Тай принесла с собой от психотерапевта. Ещё на одном обнаружились наброски горящих сердец. Я дождалась аудиенции с принцессой Луной. Думала, что не успею. Генеральная коронация Твайлайт Спаркл произойдёт со дня на день… Это я уже читала. В музее воинской славы я нашла твои медали и ордена. Там было даже твоё имя. Либо же только я видела твоё имя, а все остальные не обращали на него внимания. Экскурсовод ответил на мой настойчивый вопрос какими-то общими фразами. Никто не считает нужным посмотреть на имя, задуматься, кому оно принадлежит. Оно ничего не значит для них. Обливион работает. Тебя никто не помнит. Только я. Я закрыла журнал, не в силах читать дальше, и потёрла глаза. За окном вовсю разгорелся рассвет. Я провела за чтением писем в никуда всю ночь и теперь пыталась проанализировать всё, что узнала. Энтайсинг Спаркл полюбила своего пленителя, исцелила любовью его душу, и какой-то период времени они были счастливы. Счастливы, несмотря на большую разницу в возрасте, в характерах, в менталитете, в положении, в прошлом. Несмотря ни на что. Они выстроили здоровые и нежные отношения, которым я невольно начала завидовать, там, где это казалось невозможным. Выстроили их так, что Тай больше не хотела ничего другого. Она предпочла шестьдесят лет прожить в одиночестве, но не размениваться на меньшее. Для неё их любовь была всем. Апогеем. Ей говорили, что она сошла с ума, и в какой-то момент она поверила в это, её дочь отвернулась от неё, а другая дочь и сын устали от её попыток достучаться до них и предпочли откупиться, но не иметь с ней больше дел. Только Мемори Протект, ставший капитаном королевской стражи тоже, соглашался сносить её чудачества. Но и он теперь мёртв. Я положила чёрный журнал себе на спину и, придавленная открывшимися мне тайнами, направилась к Энтайсинг Спаркл.

***

Когда я зашла в её комнату, Тай неподвижно сидела в кресле-качалке. К ней тянулся провод неизменного дискового телефона, а телевизор был включён, и, продолжая по привычке набирать номер, Энтайсинг смотрела его. Моё сердце рухнуло. — Как аликорн и принцесса дружбы, я достигла пика своего могущества, — говорила Твайлайт Спаркл, отвечая на вопросы журналистов. Продолговатые и шарообразные тела микрофонов были протянуты максимально близко к ней, улыбчивое лицо то и дело засвечивалось вспышками камер. — Я хочу служить своему народу, пони, которые верят и надеются на меня. Я способна обеспечить безопасность каждого своего подданного, предотвратив любую угрозу Эквестрии, и всё это — мирным путём. Я хочу, чтобы каждый из вас, жеребец или кобыла, взрослый или жеребёнок, пегас, земной пони или единорог, жил в беззаботности и радости. Это возможно благодаря тому, что армия отныне упраздняется. Принцессы Селестия и Луна проделали большую работу, чтобы организовать её, но, к сожалению, пони не созданы для войны. Они созданы для мира и дружбы. Армия не была совершенным механизмом, и, пожалуй, это к лучшему, потому что, если бы она им была — это было бы гораздо более тревожной тенденцией. Но отныне не будет даже самых редких и маленьких её недостатков. Эквестрия устремляется в эру абсолютного мира — благодаря многочисленным союзам с другими государствами… и каждому из вас в отдельности. Ваши… Тай практически ударила копытом по кнопке пульта, выключая звук. Твайлайт на экране продолжала счастливо хлопать ртом. Я молчала, слушая глубокое гневное дыхание Энтайсинг. — Это же хорошо? — неуверенно спросила я, собравшись с духом. — Никто в мире не желает нам зла, никто не пойдёт на нас войной. Оружие больше не нужно. — Они не оставят даже памяти о нём, — задыхаясь, прошептала Энтайсинг. Я поспешила к ней и положила копыто на содрогающееся плечо. — Но, если стереть все воспоминания о войнах, и их никогда больше не случится. Больше никаких смертей, никакого горя. — Если стереть все воспоминания о войнах, мы сгинем в первую же. Одна большая, глобальная смерть… Плечо под моим копытом внезапно напряглось, как камень. Я инстинктивно обратила взгляд на экран. Твайлайт Спаркл стояла в окружении всех союзнических видов. Жеребёнок-чейнджлинг принёс в телекинезе бархатную подушку, и камера приблизилась к тому, что на ней находилось. Ордена и медали. Бесчисленное множество потускневших, ржавых и даже совсем новых. Символы войны были оттиснуты между поводом к награждению и именами там, где они имелись. На самой верхней, самой близкой и самой заметной для камеры, гордо блестело горящее сердце. Моё собственное остановилось. Мне всё стало ясно. В чёрном журнале было зарисовано не моральное состояние Энтайсинг. Это была кьютимарка её мужа. — Не смотрите, — прошептала я сиплым голосом, а сама была не в силах даже прикрыть глаза, чтобы они не высыхали от чрезмерной распахнутости. — Пожалуйста, не надо этого видеть. Медали символично были подброшены в воздух. Пара драконов рядом с Твайлайт Спаркл дали залп, сжигая то, что не было нужно и больше никогда не пригодится — слава мертвецов и потерянных, забытых душ. Чья-то награда за доблесть, верность и прожитую кровь стекла с воздуха на землю жидким дымящимся металлом. Толпа взорвалась беззвучными для нас аплодисментами. Энтайсинг Спаркл замертво рухнула на пол.

***

Меня хватило только на то, чтобы ударить по тревожной кнопке. В мгновение ока в комнату ворвались санитары, и я, плача и дрожа, выкрикнула им всё, что произошло. Энтайсинг проверили стремительно затихающий пульс, поднялась суматоха, резкие приказы, её погрузили на носилки, и все бросились вон, пытаясь поймать ускользающую нить жизни, не дать ей оборваться и пропасть. Я не смогла ринуться за врачами, хотя чувствовала, что должна. Я рухнула на колени, зажимая рот копытами и рыдая. Брошенная на пол телефонная трубка вибрировала протяжными гудками в резко воцарившейся тишине, нарушаемой лишь моими всхлипываниями. Внезапно один из них оборвался ступенчатым щелчком, и дыхание незнакомым жеребцовым голосом прошелестело в провале динамика. — …Тай? Я замерла на коленях, отняв передние ноги от лица. Из динамика доносилось терпеливое, но взволнованное дыхание. Дрожащими копытами я неуклюже взяла непривычную, странную трубку, и поднесла её к голове. — Флэймхарт? — прошептала я, и дыхание прервалось. Я не знала, что говорить. Я не готовилась ни к чему подобному. Спустя секунду меня вдруг осенило странное, облегчённое, радостное спокойствие. Я проглотила и ровно выдохнула единственное, что было уместно: — Встречай её. Вы вот-вот будете вместе. На мгновение на другом конце провода наступила тишина, раздался протяжный звонкий щелчок, как если бы кто-то бросил трубку на держатель, и, как только он плавно затих, телефон замолк. Я вопросительно посмотрела на динамик, аккуратно потрясла трубку и приложила её обратно к уху и щеке, взглядом проверила целостность проводов, но всё было в порядке. Телефон просто умер. Я, как оглушённая, перевела взгляд на распахнутый дверной проём. Будто сквозь толстый слой стерильной ваты до меня доносились обеспокоенные восклицания и уверенные быстрые распоряжения. Пони носились, бегали туда-сюда, были на них белые халаты или нет. Я оставалась на месте. Что-то подсказывало мне, что тревожиться больше не было необходимости.