Журавль

      До встречи с Франкенштейном Рейзел думал, что привык к одиночеству. Оно сопровождало его вот уже много лет, покрыв собою сердце и душу… Но прямо сейчас тишина и пустота давили, подобно каменной плите. Находиться в собственном доме Ноблесс было невыносимо. И причиной тому был человек… Точнее, его уход.       Франкенштейн покинул Лукедонию спустя месяц их кровавого контракта. Всего лишь пара недель и мудрый человек, склонивший перед ним голову, оповестил мастера о необходимости покинуть его. Он обещал вернуться сразу же, как приведет некоторые вопросы в порядок… Однако исчез на двадцать лет. Малый срок для благородных — вечность для людей. И Рейзела, для которого его присутствие стало необходимостью.       Благородный знал, что дело было вовсе не в неожиданном покое… Ноблесс не хватало самого человека. Его тяжелых вздохов, когда главы кланов задерживались допоздна, а после себя оставляли грязный сервиз и беспорядок, его уверенной, приглушенной походки, трепетного взгляда, улыбки, пронзающей сердце…       Франкенштейн стал тем, в ком нуждались, и ушел он слишком поздно. По крайней мере, так считали…       Подняв взгляд на небо, Рейзел подумал, что, возможно, главы кланов правы. Получив желаемое, человек ушел так, чтобы не вызвать подозрений, а затем… От того, что шло за этим «затем», у Ноблесс по телу проносилась волна дрожи. Несомненно, человек, что присягнул ему, был жаден до силы, но он никогда не был монстром. Франкенштейн бы не потерял над собой контроль…       Он не мог умереть.       Не мог предать.       Он не мог солгать… Только не ему.       Да, его не было уже очень долго, но ведь человек предупреждал, что «дело» требует большого времени. Франкенштейн также не взял с собой ничего, кроме той одежды, что была на нем, шутливо упрашивая Ноблесс никому не сдавать его комнату… Вот только стоило ли Рейзелу питать себя этими надеждами? Он уже давно ищет в словах Франкенштейна спасение… Но как долго будет продолжаться это самовнушение? Что, если главы кланов правы и человек уже давно отправился в лучший мир? Не стоило ли тогда Ноблесс, как его мастеру, попросить небо за его душу и наконец продолжить и дальше нести свой крест?       Во что ему верить? Как бы долго Рейзел не задавался этим вопросом, ответ к нему так и не приходил.       Опустив взгляд на подоконник, Ноблесс широко раскрыл глаза, наконец заметив, что он не один. Рядом с ним стояла прекрасная птица… Тело у нее было долговязое и белое, шея длинная и тонкая, а голова небольшая. Ноги вытянутые и очень сильные, крылья большие, серповидно-изогнутые, а клюв довольно мощный, прямой и несколько сжатый с боков. Это создание смотрело на него с любопытством своими маленькими глазами… И смотрело прямо в лицо Ноблесс, так как ее голова находилась с его на одном уровне.       Искренне недоумевая, как не смог заметить присутствие этого существа, благородный замер. Он не знал, как ему поступить… Обычно со всеми казусами легко разбирался Франкенштейн.       При мысли о человеке, сердце Рейзела снова забилось чаще, чувствуя тоску. Ему было тяжело… Возможно даже тяжелее, чем когда бы то ни было… Но разве имел он право предаваться личному горю?       И будто в ответ на его мысли птица вытянула голову вперед, закурлыкала, щекоча перьями на голове щеку Ноблесс… Она хотела немного ласки или же напротив, сама утешала его. Независимо от ответа, Рейзел вдруг почувствовал себя намного лучше. Так же хорошо ему было, когда Франкенштейн дарил ему скорбь и сожаления… Могла ли эта неизвестная птица быть его душой? Если да, то благородный просто не мог позволить ей улететь, помня лишь его боль.       Вымученно улыбнувшись и протянув ладонь, Ноблесс хотел было погладить дивное создание по прекрасным, белоснежных перьям. Он хотел подарить этой птице немного тепла, что она принесла с собой… Но вместо этого его ладонь легла на светлую золотистую макушку…       — Мастер, эта…       — …       Франкенштейн так и замер, сидя на подоконнике и чувствуя на себе теплую ладонь Ноблесс. Точнее, это чувствовала его голова… Рука человека не сильно сжимала птицу за шею, не давая тем самым ей удрать…       С минуту посидев бездвижно, Франкенштейн кашлянул, надеясь, что это поможет стеклянному взгляду мастера вновь обрести осмысленность. Это помогло, пусть и не совсем так, как нужно. Вместо того, чтобы немного отойти и пропустить его в дом, Рейзел напротив стал поглаживать его по голове…       — Мастер, позвольте мне объяснить, — все еще не покидая подоконника, нервно улыбаясь начал человек. — Видите ли, эта птица сбежала из клетки, в которой я ее сюда нес. Ее вид находится на грани вымирания, и я решил, что здесь, вдали от людей, мне удастся их сберечь. Поверьте, я вовсе не хотел заходить к вам домой таким образом и… Мастер, Вы слушаете?       — Да, — голос Рейзела звучал ровно, что никак не вязалось с его растерянным видом. — Слушаю.       Кажется лишь сейчас поняв, что от него требуется, Ноблесс отошел в сторону, наблюдая за тем, как Франкенштейн наконец становится своими высокими сапогами на пол его покоев. Весь он был одет в дорогие шелка цвета золота и красного вина. Золотые кудри, подвязанные сзади лентой, немного растрепались: несмотря на веяние моды, Франкенштейн не хотел их обрезать… Он был очень красив, уверен и, кажется, счастлив. В то время как Ноблесс все еще привыкал видеть его перед собой. Ему казалось, что их встреча произошла слишком стремительно. Он ведь не сошел с ума, да?       Улыбнувшись, Франкенштейн поставил клетку рядом с ногой и наконец запихнул в нее птицу. Ее пара тут же закурлыкала, приветствуя беглеца… В то время как их «спаситель» опустился на колени, совершенно не жалея дорогой одежды. Приложив руку к сердцу и опустив голову, он сказал:       — Я дома.       Рейзел кивнул, по-прежнему внимательно всматриваясь в человека так, словно увидел привидение. Его лицо потеряло всю свою беспристрастность, а потому Франкенштейну было не сложно понять, что что-то идет не так.       — Мастер, вы бледны, — не совсем понимая, стоит ли ему бросаться к Ноблесс или остаться на месте, заметил ученый. — Вам плохо? Быть может, Вам стоит сесть?       Рейзел отрицательно качнул головой, закрывая глаза и глубоко вдыхая. Да, это определенно был не бред его больного воображения. От стоявшего перед ним Франкенштейна так веяло заботой, что ни одна иллюзия не смогла бы этого повторить. В голове Ноблесс стало шумно. Он хотел спросить его, почему он так задержался? Почему он так давно не давал о себе ничего знать? Почему спустя столько времени он ведет себя так спокойно, в то время как Рейзел с трудом стоит на ногах от радости их встречи… И стыда.       Нащупав рукой кресло, Ноблесс тяжело в него опустился. Он посмел усомниться в Франкенштейне. Поверил в его корыстность, прикрываясь знаниями о людях… Нет, Рейзел совершенно ничего о них не знал. Он ничего не знал о Франкенштейне и не смел его судить. А разве не этим он занимался последние двадцать лет?       Поднявшись, ученый стремительно подошел к буфетному столу. За годы жизни под одной крышей он приучил Ноблесс не только держать на нем фужер с водой и стаканом, но и заваривать самому себе чай. На это ушло много времени, но результаты себя окупили. Теперь, когда мастеру снова было плохо, Франкенштейну хотя бы не пришлось бежать на кухню.       — Не похоже на то, что я видел в прошлый раз, — протянув полный стакан воды Рейзелу, обеспокоенно проговорил ученый. — Это ведь не из-за…       — Франкенштейн, это не твоя вина, — принимая помощь больше для его покоя, чем из необходимости, выдавил из себя Ноблесс.       Они замолчали. Рейзел — потому что пил воду, Франкенштейн — потому что погрузился глубоко в свои мысли… Нагло прерванные возмущенным шуршанием крыльев о прутья клетки. Лишь сейчас вспомнив о своих новых подопечных, ученый бросил на них недовольный взгляд.       Если бы птицы могли поседеть, они непременно бы так и сделали. Вероятно, в тот момент они очень пожалели о своей наглости и вообще существовании, но Франкенштейну не было до них уже никакого дела.       А между тем мастер поставил стакан обратно на стол. Теперь он был полон лишь наполовину.       — Мастер, я…       — Франкенштейн.       От того, как повелительно прозвучало его имя, ученый снова опустился на колени, готовый выполнить любое пожелание Ноблесс. Он волновался, так как оттенок лица мастера все еще не приобрел былых красок, но…       — С возвращением.       … Его беспокойство все же было оправданным.       Человек кивнул, поднимаясь.       — Погода располагает, мастер, — вновь поднимая клетку, сказал Франкенштейн. — Почему бы нам не устроить ланч на природе? Я приготовлю все необходимое. Знаю, Вы не любите выходить, но порой это полезно.       Рейзел согласно кивнул. Его сердце наконец восстановило спокойный ритм… Словно и не было двадцати лет разлуки. Казалось, что Франкенштейн никуда и не уходил. Вот он, рядом, протяни руку — коснешься его теплой щеки.       — Я сделаю холодный чай с мятой, — лицо человека стало еще более добродушным благодаря тому, что с его мыслями согласились. — И закуски. Прошу дать мне несколько минут.       Франкенштейн удалился, и Рейзел только тогда позволил себе громкий вздох. Теперь он не мог даже поверить в то, что пытался принять мысль, будто его обманули и бросили. Разве стал бы человек, гоняющийся за силой, возвращаться к своему контрактору?       Губ Ноблесс коснулась несмелая улыбка. Конечно же, он не ошибся в Франкенштейне.