Семь голов

Может, где-то в подкорке, в соединениях нервов мы прячем память, которой не обладаем. - Может, мне стоит выспаться, чтобы не путаться в мыслях, - говорит Робин. Бариста не отвечает: сам бы не прочь. Которое утро подряд он готовит ей кофе и ни о чём не трещит, даже не улыбается – красивый такой паренёк, волосы кольцами, голос сорван прошедшей ночью. Что он делал с субботы на воскресенье? Жёг на сцене? Танцевал в клубе? Крошил сердца сотен фанаток? Робин не знает. Робин не была ни в одном месте, где могла его встретить. Робин – старая скучная кляча, которая горбатилась в Центре с самого четверга, моясь там же и забывая о сне. «Мне тридцать, - говорит Робин, - Я доктор археологии». - Это похвально, - отвечает бариста. – Но вам бы поспать. Как же он прав. Жиробас БП зажал её в лифте – необъятный и белый, в потном халате поверх жёлтой спортивки. Робин мотает между отвращением и благодарностью: кофе вот-вот выйдет горлом, но без фиксации жиром коллеги она упадёт. Упадёт и не встанет. - Sensationell! - Потрясающе! - Unbelievable! Все толпятся, на белых халатах бликуют бэйджи, к ней рвутся, но БП берёт удар на себя. Он любит славу больше, чем мёртвых, и Робин ему благодарна. Десятки учёных со всего мира слетелись на пару сотен костей, поднятых с океанского дна, всем хочется осмотреть, записать и понюхать, особым маньякам – даже, кажется, лизнуть. А Робин уже с неделю длит рандеву со скелетом, вгрызаясь в него глубже, чем возьмут зубы. Она бежит в лабораторию, шарахается от практикантки в престранных очках, едва не спотыкается об её ноги в предупредительно полосатых чулочках. Из стола – свет, над ним – тоже. Видна каждая косточка. Робин даже раскладывать их не пришлось: скелет сохранился прекрасно, всё на своём месте, только из пальцев никак не достать три чёрных палки. Робин гоняет от них пройдоху Морию - сама вынет, чтобы плюсны не повредить, и ему отдаст – пусть играется. Её дело в другом. Её дело, отрада и страсть – только кости. Робин вздыхает, надевает очки. Перевязывает растрепавшийся хвост. Меняет силиконовую кожу на руках. Сейчас нет ни шумного Центра, ни тошноты, ни тоски – только она и скелет, личность далёкого прошлого. Она касается ключиц, меряет расстояние, толщину, спускается к рёбрам и ловит себя на том, что почти обнимает. Вот здесь, именно здесь, плевать, что анатомически выше обычного, гнулась ломкая талия, её щекотали пышные волосы, а здесь, на самых косточках таза, держался ремень, и вот кубовидные кости, стёртые ремнями сандалий, и запястье левой чуть тоньше – на нём точно был компас, Робин роняет линейку и загнанно дышит. - Спокойно, - приказывает она, как всегда, не допуская поблажек. Её горло царапают цветные таблетки, но запивать их энергетиком – точно плохая идея. Непомерным усилием воли Робин возвращается к столу, фокусируясь на единственном позвонке - четвёртом шейном, взрезанном единственной трещиной – насквозь. Поразительно ровно, словно бы лазером, кто-то снял с этой личности голову, а кто-то другой уложил в саркофаг и запер на дне морском на века. «Думай об этом, - умоляет Робин свой мозг, - не поднимай глаз, не поднимай глаз, не подни…» Череп безмолвен, пока Робин его не прочтёт. Но в глазницах его нет пустоты, там тёплый свет, они улыбаются не доктору, не археологу – они улыбаются Робин. Так, как никто в этой жизни не улыбался. Руки, сведённые смертной судорогой сотни лет назад, добреют и разжимаются, когда Робин касается лучевой кости, три чёрных трубочки падают на стол, Робин вздрагивает и берётся за них, они холодны. Робин кажется, кости были теплее. Может, где-то в сердечных струнах мы прячем память, которой хотели бы обладать. А в чёрных трубочках шелуха. Робин ссыпает в пробирку, несёт химикам, чтобы через пару часов получить выписку от зеленоволосой практикантки. И замереть на первой минуте: под кислотностью, возрастом, формулой – два слова иглой в горло: семена мандарина. Робин делает вдох. Закрывает глаза, но вместо едких кругов там зал Центра, взгляды Мэри и БП, и саркофаг, вскрытый крепышом-рабочим с шишкой на голове, набитой при перевозке. Мория стоит рядом и готовит камеру, диктофоны для отчёта, шишка на макушке рабочего похожа на спелый каштан. Доктор Робин знает, что увидит, но продолжает смотреть этот сон из собственных воспоминаний, и приближается ко вскрытому ящику, и замирает. Вот она лежит, величественная, словно принцесса, а по бокам – её верные стражи. Семь черепов, Робин едва касается их и видит историю – как училась всю жизнь, но сегодня забыла, и просто слушает подсказки шёпотом своего сердца. Красавец с желтоватой эмалью зубов – злостный куряка, наверняка высокий, подвижный, застыл над правым плечом. Крутолобый, скуластый, с косами надбровных дуг, с окисью золота у левого уха – над левым. Между талией мёртвой принцессы и стенками саркофага слева – череп с множеством трещин и необычным строением носа, справа – олений, на левом роге заплата, лоб в бурой тканевой ветоши. У ног девушки двое престранных ребят: искусственная голова из металла и неизвестный науке гибрид саблезубого медведя с акулой. И, наконец, между ними – череп на вид обыкновенный, однако старше остальных на полвека. Робин всех записала, всех осмотрела, измерила, щемит сердце – не выспалась, отчего же ещё. Нельзя, нельзя ей думать об этом, нельзя слышать прибой в токе собственной крови, - И всё же, кого-то здесь не хватает. Вот, для него и оставлено место в изголовье скелета, для него на камне вырезан нимб, окольцованный лентой из бурой крови, Робин даже знать не хочет, кто её начертил. Тянет её пальцы к этому следу, но обрывает звонок – и доктор хватается за телефон, как за конец, спущенный с палубы. - Скоро ты? – смеётся из динамика кто-то, она бросает: - Бегу, - и, наспех прибрав документы, катится из уснувшего Центра, от иностранных коллег, от вспотевшего БП, от каменного саркофага, где не хватает черепа с обмылками чёрных волос и улыбкой, даже смертью не стёртой. Нат ждёт её у дверей, сверкая значком Департамента Древностей и Раскопок. Высокий, неловкий, седой от рождения, он всегда её провожает домой в воскресенье. - Кто с горбом идёт, на нём весь мир пронесёт, - улыбается он, хлопая доктора по спине. Робин морщится – да, он там есть, где ж ещё таскать всю тоску и усталость. - Говорят, если ты родился седым, то в прошлой жизни был убит собственной кровью, - парирует Робин, она изучала столько погребальных культур, что может в них закопаться. Нат не обижен, он вообще добрый парень, он хохочет и спрашивает: - Что, черепам тоже сказки читаешь? Робин едва за ним поспевает, любуется патологией роста костей под его кожей и мясом, и отвечает: - В мифической Арабасте верили, что, пока череп не похоронен, душа не сможет переродиться – она привязана к кости. Они относили трупы в пустыню и оставляли их утопать в бескрайних песках, – Робин про это писала, это всё так неважно, потому что сегодня она должна, наконец, поспать, и проснуться с привкусом соли, то ли из сонного моря, то ли из собственных глаз. Может, где-то в бесчисленных вечерах, безрадостных, одиноких, нам грезится то, на что мы когда-то были способны. - Благодаря докладу доктора Мэри мы коснулись феномена ритуального погребения согласно морским обычаям, теперь предоставим слово доктору Робин, изучившей найденные останки… БП распинается с трибуны, заметно заикаясь. Ступени под Робин шатаются, как палуба в шторм, раскаты аплодисментов взрывают ей уши, но она идёт ровно. - Это девушка, - говорит тридцатилетняя кляча. – 170 см, в мышечном тонусе, без патологий. Лёгкая эрозия внутрикостного осадка свидетельствует о тяжелейшей лихорадке, которая, однако, не является причиной смерти. Личность была убита в возрасте около двадцати пяти лет путём обезглавливания, произведённого с поразительной точностью. Коллеги до сих пор дискутируют со мной по этому вопросу, однако я более чем уверена в верности собственных доводов. Вместе с основным скелетом в саркофаге найдены семь черепов, притом один приблизительно на сорок лет старше остальных. - Имело ли это какой-либо смысл? - Мы можем предполагать ранее неизвестный обычай или же, возможно, в силу клятвы, это также член их команды, умерший ранее, голову которого они возили с собой как раз для совместного погребения… Робин сейчас вырвет. Везде сальные лица, на них не пот – что-то мерзкое, это нельзя обсуждать, это не те слова, все обряды, члены, личности, Робин сейчас чуть не сказала «товарищи». И ей противно самой от себя, что вовремя осеклась. Ей аплодируют. Её засыпают вопросами. Письмо, методы диагностики, предложения диссертаций. Робин закрывает глаза. Ей снится чей-то сон. У неё волосы – в пламя на солнце, как нод завьёт и бросит в лицо – ошпарит запахом мандаринов. У неё кожа исцелована солью и ветром, но пахнет – грозой, и от прикосновения искрища сыплют. Она глубже всех книг, звончее всех голосов, жарче всего кофе на свете. Кто помнит её голос, решительный, наглый? Кто помнит взмах её гривы в решете молний? Кто помнит сырой поутру фюзеляж и крики чаек, рвущие небо? Может, нам никогда не понять, о чём мы тоскуем. Робин просыпается с морем во рту. С провалом на месте вчерашнего дня. С дверью, распахнутой в темноту, не запертой в том бреду налету, когда дура Робин пыталась что-то понять, она поднимается в старой одежде, пыльной и потной, и идёт прочь из саркофага квартиры. У неё болит голова, везде отражается её лицо: и в витринах, и в кофе, и у красавца-бариста в глазах, и везде на нём вопрос: если вся команда мертва, то кто же их хоронил? Робин орёт глазами. Давится вдохом. Вспахивает пальцами грудь, там всё из боли от того, чего – правда же? – не было, и жажды пустить себе пулю в нёбо, вспыхнуть кровавым прибоем, уснуть сквозь столетия, и проснуться от чаячьих криков.