The Void

      Сравнивая все имеющиеся мечты и фантазии Евы Поластри, о которых она когда-либо думала о той самой смертельно-опасной женщине, которую раньше звали Оксана Астанкова – то та, в которой они одни на плоту, посреди тихого озера, безусловно, ее любимая. Конечно, были сотни других фантазий - от кулинарных поединков и совместного празднования Рождества до перерезания глоток и переломов ног - но эта единственная, где она чувствует, что получает то, что ей нужно больше всего - окно в тайну Оксаны.       Они окружены туманом, берега совсем не видно. Вода вокруг бирюзовая и прозрачная. Они вдвоем, лицом к лицу, вместе, где нет вечного сражения. Она рассказывает ей обо всем, о чём Ева даже и не мечтала узнать. Она абсолютно спокойная, никому не угрожает, включая Еву. Она с большим удовольствием делится своими секретами и правдой, и Ева слушает, словно ребенок сказку на ночь. А что самое главное, она полностью окружена вниманием Оксаны, без каких-либо страхов.       На самом деле - нет ни тумана, ни озер, ни тишины, ни доверия и места, в котором время не застывает. На самом деле Оксана уклоняется почти от всех вопросов, которые задает ей Ева. Оксана использует Еву, не иначе, а Ева делает вид, что использует Оксану.       На самом деле - сейчас октябрь, они в Hilton Olympia в Кенсингтоне, и Оксана в душе. Ева сидит на краю мягкой кровати до смешного в дорогом и безвкусно украшенном номере Оксаны, она полностью одета и все её нутро горит, поскольку она знает, что Оксана только что убила кого-то, но не может заставить себя спросить, сказать ей, что она осознает, понимает, что делает Оксана.       Когда они встречаются, то всё зависит от времени; если целью Оксаны является кто-то охраняемый, кто-то важный - они занимаются сексом до того, как она совершит убийство, словно таким образом она готовится к тому, что должно произойти. Когда её целью является кто-то менее охраняемый, кто-то, чье убийство не занимает так много времени (или не принесет много денег) она выполняет свою работу, а затем хочет видеть Еву, возможно, чтобы как Оксана любит это называть - повеселиться.       Возможно, всё это – ради доминирования и контроля над Евой, поскольку само убийство не было настолько увлекательным, как она этого хотела.       Встречаются они таким образом с конца мая, и Ева не сказала Оксане, что она уже выяснила, какова тактика Оксаны ; она беспокоится, что эта информация изменит всё... чем бы это «всё» ни было , чем бы они не занимались, поскольку это точно не роман, и, конечно, это ненормально просить Оксану обозначить статус того, что происходит между ними, поскольку это явное самоубийство: даже если Оксана и откровенна в некоторых вещах – это не значит, что она хочет, чтобы ей указывали на это. Скорее всего, она хочет чувствовать, словно действует инстинктивно, даже если всё это - всего лишь шаблон повторяющихся действий от недели к неделе. Ева довольно уверена в этом. В конце концов, она изучает Оксану уже несколько месяцев.       Внезапно Ева понимает, что больше не слышит шум воды, доносящейся из душа. Проходит всего минута-две, прежде чем Оксана открывает дверь из ванны и входит в спальню, она одета в красивый махровый халат, с мокрыми, но явно расчесанными волосами. От воды её волосы темнее чем есть на самом деле, и это лишь только подчеркивает форму её лица. Она замирает, пытаясь сосредоточиться на том, что видит перед собой:        - Ты здесь, - говорит Вилланель, звуча почти удивлённо.       - Само собой, - Ева кусает язык; она не хотела, чтобы это звучало так печально. Она не видела Оксану почти месяц, но каждый день она общалась с ней в своей голове, представляя картину того, как произойдет эта встреча; вопросы, которые она бы ей задала, если бы у неё только хватило смелости.       Они плохо начали, и она откашливается:       - Я взяла ключ на ресепшене. Я знаю, что рано, довольно-таки рано. Прости, - ей было интересно, сможет ли она оценить реакцию Оксаны, когда все пойдёт не по её отработанному плану.        - Все в порядке, - отвечает Оксана, отвергая вопрос Евы, которая появилась без стука. Она подходит к мини-бару, приседает, чтобы взглянуть на его содержимое, а затем выбирает бутылку Veuve Cliquot. Она открывает её так, словно открывала тысячи таких бутылок до этого. Ева давно вспоминает холодный день в Париже; сильный ветер, высокие потолки, холодильник, полный бутылок и липкий пол, весь покрытый шампанским.       - Ты что-то празднуешь? - Ева хочет дать Оксане шанс рассказать ей, что она сделала, заставить её вести этот разговор.       - У меня всегда найдётся повод для празднования, - она пьет Cliquot прямо из бутылки, и струи шампанского стекают по её одежде. Она издает что-то вроде «ах», словно это лучшее, что она пила за долгое время, - сегодня прекрасная ночь. Она стоит хорошего шампанского. Какая ирония, но это и правда чудесная ночь в Лондоне.       - Все ночи для тебя прекрасны.       - Что почти никогда не бывает в этом дерьмовом городе, что случилось с дождем? Это так скучно. Готова поспорить, у вас ещё никогда не было таких ночей как эта. Понять не могу, как ты только могла сюда переехать.       Чувство вины.       - Я повстречала Нико, - и всё это: любовь и обещания обязательств, в болезни и здравии. Если бы Еве пришлось предположить, что то, что она делает сейчас, лучше всего соответствовало бы части их клятв, касающейся болезни.       - Ага, - Вилланель делает глоток шампанского, не предлагая и не глядя на неё. Вместо этого, она смотрит в окно на Кенсингтон-Хай-стрит и на мимо проезжающие двухэтажные автобусы, - и как он?       Ева не хочет говорить об этом; если они не будут обсуждать Нико, она сможет притвориться, что они в другом измерении, пространстве, где то, что она делает, не является прелюбодеянием, извращением или безумием, не говоря уже о неправильности. Она может притвориться, что его нет дома.        - Пожалуйста, не делай этого.       - Ты права, - скривив лицо, отвечает Оксана, - мне все равно.       Ева подозревает, что не все из сказанного ею правда, но решает отпустить это, ради самой себя. Оксана всё ещё не смотрит на неё, а Ева изучает её профиль; уличные фонари освещают её бледную кожу, и на её лице нет ни грамма косметики. Она выглядит такой молодой, и это заставляет Еву чувствовать себя старой. Слишком старой, чтобы делать такое. Слишком старой, чтобы поспевать за ней, но всё равно хотеть этого. Она боится, что будет желать этого до тех пор, пока её кости не начнут болеть от старости – если конечно Оксана доживёт до этого момента. Потому что она не может. Если кто-то вроде Евы сможет добраться до неё, никто не скажет, на что способен кто-то еще.       Она решает сменить тему. Она берет паспорт Оксаны, открывает его, рассматривая его содержимое. Наверное, их в разы больше. Наверное, у неё ещё с десяток таких есть На фотографии волосы Оксаны тёмно-коричневые, а лицо - худее. Грета Мюллер – указано в паспорте. Год рождения совпадает с её настоящим.       - Так ты теперь немка?       - О, я точно могла бы ею быть, - подмигивая, отвечает ей Оксана. Ева чувствует себя легче, и какая-то часть напряжения, наконец, уходит. Приятно делать вид, что перед ней просто молодая девушка, только что вышедшая из душа и уставшая после долгого трудового дня. В какой-то степени все так и есть, если не задумываться об этом больше секунды.       - Немецкий язык по-настоящему жесткий, - продолжает Оксана, - Я чувствую, что он очень хорошо вписался бы в мой рот.       Ева кивает в знак согласия и пытается не думать о Берлине или о стыде, который постоянно угрожает стуком в дверь её разума. Она пытается думать об озере и его гладкой поверхности под их плотом. Она могла бы превратить эту кровать в плот. Она могла бы, если бы только Оксана позволила ей. Но блондинка хочет совсем других вещей.       Ева закрывает глаза. Ей так много нужно узнать, так много она хочет понять и обнаружить; от этих мыслей возникают как бабочки, так и тараканы в животе Евы, поскольку она была бы намного счастливее, если бы узнала хоть каплю информации. Она действительно была бы счастливее, но тогда, как она будет относиться ко всему остальному в жизни, зная, что природа сотворила что-то настолько бессердечное, настолько привлекательное и красивое?       Это единственное, что мешает ей выпустить всё это, поэтому вместо этого она говорит:       - Расскажи мне что-нибудь!       - Что? – лицо Оксаны остается без эмоциональным.       Ева пытается понять, как на это ответить, не разрушив при этом момент:       - Расскажи мне что-нибудь о себе. О своём дне или о своей жизни. Расскажи мне что-нибудь, даже если ты думаешь, что это какой-то пустяк , который совсем не имеет никакого значения.       Еще один кусочек льда треснул в её груди. Она может сделать это. Она достаточно смелая для этого – для крохотного желания.       - Пожалуйста, - с надеждой добавляет она.       Оксана поворачивается к ней полностью, задумчиво смотрит ей в глаза. Она тоже, вне сомнений, просчитывает возможные последствия, если таки решит дать Еве хоть что-то. Брюнетка ждет, предоставляя ей столько времени, сколько понадобится. Мягкое освещение в комнате делает глаза Оксаны блестящими. Она заказывает их и опускает бутылку на пол.       - Ты знаешь, что большинство людей думают на своём родном языке?       Ева хмурится. Да, она где-то читала об этом. Она думает на английском, поэтому и кивает.       Оксана поджимает губы.       - Я думаю на нескольких языках. По-видимому, это редкость, - затем она ждёт, и её глаза становятся узкими, настороженными, словно она ожидает, что Ева раздует из мухи слона такой маленькой крупицей информации.       Но это не так. Это - значительная вмятина в её брони, маленький шаг к тому, что лежит под её холодной и жесткой внешностью.       Ты мечтаешь обо мне? Хочет спросить её Ева, хочет спросить, как она звучит в снах Оксаны, если она ей всё-таки снится. Она хочет спросить, были ли они когда-нибудь вместе, окружённые водой.       - Это ... изумительно , - и это не удивительно; нет ничего обычного в этой девушке. Оксана кивает.       - О чем ты мечтаешь? - как только вопрос исходит из уст Евы, она знает, что пересекла черту, и, судя по осуждающему выражению лица Оксаны, она соглашается. Она закрыта, как щит, отвергая назойливую Еву, которую она сама же и пригласила в свой гостиничный номер.       - У меня нет настроения для светской беседы, Ева. Если бы я хотела выпить чаю и обсудить смысл жизни, я бы пригласила кого-нибудь еще, - она подходит ближе, останавливаясь в нескольких шагах от Евы, которой одна лишь мысль о «ком ни будь ещё» настолько противна, что это заставляет внутренности её желудка сжаться.       Оксана ходит вокруг кровати, вне поля зрения Евы, преследует её, а затем происходит небольшое падение. Оксана взбирается на кровать, подкрадывается со стороны спины Евы, словно собирается её напугать. Но когда её руки наконец достигают цели, нет ни внезапного удара, ни жесткости. Она медленно массирует плечи Евы, пробираются сквозь её шикарные волосы, царапая кожу и пульс Евы слегка учащается.       Слегка учащенный пульс превращается в высокий, когда она слышит, как Оксана расстегивает пояс своего халата, а затем снимает его. Ева чувствует тепло и мягкость на своей спине и от этого прикрывает глаза. Она представляет себе грубый мазок кисти; шрам у Оксаны на её спине.       Но прикрытые глаза не избавляют её от запаха Оксаны, и её запах повсюду. Он проникает в ноздри Евы, зудит её голове и, о боже, она ненавидит их обеих так сильно, ненавидит себя за то, что нуждается в Оксане, ненавидит Оксану за то, что та даёт именно то, в чем брюнетка нуждается больше всего.       Нет никакой реабилитации для женщин, которые стали зависимыми от других людей. Нет никакой группы поддержки для людей с таким уровнем одержимости. Она совершенно одна со своим грязным навязчивым влечением, и даже Оксана не сможет понять, каково это и насколько это больно. Вместо этого она наслаждается этим, играя на Еве как на скрипке; по-детски не боясь разорвать струны.       - Ты хоть представляешь, что я собираюсь сделать с тобой? – шепчет ей на ухо Оксана. Это тихо и вызывающе, словно Ева должна бояться неминуемого.       Ева открывает глаза, когда она вся покрывается мурашками. Этот голос. Она хочет разорвать Оксане рот, дотянуться до горла, вырвать ей голосовые связки только за одну способность её голоса сотворять с телом Евы невообразимое.. Её собственный голос не дает ей покоя, поэтому она медленно дотягивается до сумки, чтобы достать оттуда тонкий нож, завернутый в фиолетовое полотенце. Она кладет его на подушку рядом с бедром и видит, как рука Оксаны тянется к нему.       Оксана смеется во весь голос. Звук звенит в ушах Евы, заставляя её чувствовать себя униженной.       — Вот это да, - она делает паузу, а затем бросает полотенце на пол, - прошло немало времени с тех пор, как мы с тобой и ножом лежали в одной постели. Мне нравится это.       Заткнись, хочет закричать Ева, поскольку она не в силах с этим справиться; Оксана высмеивает что-то, что ни в коем случае не приносит ей удовольствия. Это изнурительно опасно, абсурдно и извращенно, и не дай бог, ей это нужно. Она тяжело дышит и протягивает руку, чтобы связать волосы в пучок, дабы они не мешали.       - Не зарежь меня.       Лезвие ножа у её горла.       - Не смей указывать, что мне делать, - шепчет Оксана. Блондинка подчёркивает вес своих слов облизнув шею Евы, а затем убирает оружие.       Кожа Евы покалывает в месте, где только что её касался нож. Оксана медленно снимает с неё одежду, мрачно посмеиваясь над ней.       Еве интересно, каким именно оружием воспользовалась Оксана, когда убивала кого-то всего пару часов назад. Это мог быть нож. Или же просто удушье. Внезапно она вздохнула с облегчением, понимая, что Оксана приняла душ, а это значит – никаких следов убийства не осталось на её коже.       Оксана протягивает руку и расстёгивает брюки Евы, не засовывая туда руки. Брюнетка хочет застонать, но она не может; она всегда демонстрирует некоторое сопротивление, словно говоря Оксане, что у неё все ещё есть хоть малейший контроль над ситуацией, и что лучше она предпочтёт некий контроль нежели сразу сдаться; хотя обе прекрасно понимают, что Оксана ни за что контроль отдавать не будет. Никому.       - Скажи мне, как сильно ты меня хочешь, - она игриво шепчет Еве, хоть та понимает, что она серьезна. Оксана не шутит, когда дело касается её собственного эго, и Ева знает, что не причинит ей вреда, когда это важно, знает, что она хочет чувствовать себя центром вселенной Евы, хочет сломить ее, лишить защиты, обладать ею.       Но такое простое и искреннее признание «очень и очень сильно» не срывается с её губ, поэтому она хватает Оксану за руку и сует в свои брюки. Блондинка удовлетворенно вздыхает, и Ева смущается: смущается от того, насколько она становится влажной, когда Оксана касается её там, смущается от того, насколько быстро она уступила, в этот раз. Ева знает, чем всё это закончится. Она так много раз представляла это в своей голове, пока пялилась в монитор своего рабочего компьютера; Оксана повеселится с Евой, и брюнетка попытается противостоять ей, но, в конце концов, потерпит неудачу. Когда все закончится, и Оксана получит свою порцию удовольствия, она исчезнет, пока ей снова не прикажут убить кого-нибудь в Англии.       И Ева пойдёт домой и будет делать вид, словно это не пожирает её изнутри каждую минуту каждого чёртового дня. Она ляжет спать рядом со своим мужем и будет думать о том, происходят ли эти встречи только лишь по той причине, что она не любит Нико настолько сильно, насколько бы ей хотелось.       Оксана тянет Еву на кровать. Она смотрит на опасную и обнаженную блондинку, а затем на нож. И не смотря на то, на сколько сильно её разум сопротивляется всей этой ситуации, она позволяет Оксане играть со своим телом так, как пожелает того блондинка; с оружием, которое, в конечном счете, является серьезной причиной этой договорённости.       И как любой хищник, Оксана движется к ней, пожирая Еву, словно она голодала в течении недели, и брюнетка пытается вырваться из цепкой хватки, пытается поднять руки, чтобы оттолкнуть её, но она не может.       Если она сконцентрируется, она сможет прочувствовать, как кровать катится. Но вместо того, чтобы быть окруженными туманом, в её гладком, тихом озере, с доброй и честной Оксаной - она одна на своем плоту, в темном шторме, угрожающем опрокинуть её.