Наше «тогда» и моё «поздно»

Нынешние проблемы молодого поколения вызывают порой очень логичные вопросы: почему не сделать первый шаг самому? Почему не начать хоть что-нибудь делать, а не лить слёзы? Зачем терпеть? Теперь, когда Ричи прожил уже, наверняка, большую часть своей жизни, он кажется сам себе этим самым подростком, тем несуразным коротышкой в огромных очках. Ведь он мог решить что-то ещё тогда: поговорить, попробовать признаться, осознать свои истинные чувства раньше, а не десятки лет спустя. Когда поздно. Когда ничего изменить уже нельзя. Детская, первая, наивная любовь осталась в том юношеском возрасте, отпечатавшись огромным следом размером, наверно, с лапу йети и подарив бездонную яму в груди. Признание — высвобождение собственных чувств — могло бы что-то изменить. Эдс мог бы знать, Ричи мог бы спать хотя бы чуточку лучше. Его ночами навещают призраки прошлого и призрак одного конкретного человека.

«Не спас», «не вернулся», «дал умереть», «одному».

Эду было страшно, Ричи уверен в этом настолько же, насколько в том, что любил этого идиота слишком сильно для их отношений. То, что спустя двадцать семь лет пустых слов и напускных речей он смог встретить и потерять друга (на самом деле, гораздо больше), показывает всю безнадёжность его нынешнего положения. Всю бессмысленность существования. Между ними не было ничего большего, чем могло бы быть априори. Они были настолько близки, как того желал или мог бы желать сам Ричи. И понять, как к этому относиться, он не в состоянии. Потому что знал. Знал, что всю оставшуюся жизнь будет хранить чувство чувства внутри. И был счастлив. С ним рядом был Эдс, Эд, Эдди, неуклюжий придурок, трус и размазня. Ричи знал всё это. И любил с каждым разом больше. Они жили в разных городах. Эдс жил в счастливых воспоминаниях Ричи, в их общих страшных моментах, некогда разделённых на шестерых. Ричи жил в своих масках, тонул в чувствах, спрятанных на дне уставших глаз. Жил в шутках и приторно-ложных улыбках. Познать нечеловеческую боль Ричи был не готов, представлять, как было больно Эду, — тоже, да он и не в состоянии. Каждый фрагмент того дня вызывает рвоту и приступы то ли смеха, то ли по-детски искренних слёз. Терять его в планы не входило никогда. И существовать с этим уже нет никаких сил: руки опускаются, а чувство, словно грузовиком переехало. Ричи уверен, что будет хуже. А сейчас, сидя рядом с когда-то выцарапанными знакомыми инициалами и застывшим сожалением в глазах, возвращаться к обычной жизни, жить уже нет ни малейшего желания. Ричи пытался. Он, правда, пытался и жить, и к чертям перекрыть себе дыхательный пути, прекратить это — мучение, панические атаки, боль. Он бы остался там, рядом с ним, погребённый под толстым слоем страшных воспоминаний и самых счастливых моментов, обвил бы руками бездыханное тело и закрыл глаза навсегда, он бы умер. Он бы всё это сделал. И готов сделать это сейчас, но в голове голос Билла на повторе вторые сутки, до конца жизни, скорее всего: — Он хотел бы, чтобы ты жил. И Ричи жить будет.