Уроки химии

      Весна наконец-то укрепилась в Ливерпуле, весь снег уже растаял, и вместо него на земле образовался зелёный ковер из молодой травы. Джону хотелось гулять из-за потеплевшей погоды, и хотелось гулять именно во время школьных занятий, поэтому он отловил на большой перемене Пола возле мужского туалета. Тот ойкнул, когда его внезапно развернули к себе лицом, и слегка удивлённо посмотрел на старшеклассника.       — Привет, Джон, — брякнул обыденную фразу МакКартни. — Как дела?       — Отлично. Что у вас после? — не стал церемониться Джон, сразу переходя к делу.       — Физкультура, а что? — Пол покосился на оживлённого Леннона, посчитав, что тому пришла в голову очередная «гениальная» идея.       — Круто. Прогуляем?       — Что? Нет! — воспротивился Пол, тут же скептично вскинув брови наверх.       — Не трусь, Макка. Я взял с собой мятные леденцы.       Минут через пятнадцать они уже сидели в каком-то дворике на скамейке, хотя Пол всю дорогу напоминал Джону, что это было плохой идеей. Сейчас же он молчал, смирившись, и посасывал леденец на палочке, пока Джон что-то старательно вырисовывал в тетради по биологии, которую обычно использовал, как какой-то черновик.       — Что рисуешь? — наконец-то спросил Пол, когда доел конфету. Джон развернул к нему тетрадь, усмехнувшись.       — А ты угадай.       МакКартни внимательно рассмотрел листок, на котором виднелась незаконченная голова человека. Джон достаточно хорошо рисовал и любил черкать в тетрадке, несмотря на замечания учителей, и поэтому на полях помимо этого виднелись закрашенные квадратики и прочие каракули.       — Не знаю, — ответил Пол, разглядывая овал со смутно знакомыми чертами лица, только вот на нём отсутствовали волосы и некоторые детали, что мешало ему угадать, кому принадлежал портрет. Джон чуть не задохнулся в приступе внезапного смеха, глядя на непонимающее лицо друга. — Эй!       — Что, правда не узнаёшь? — коварные огоньки в карих глазах Джона загорелись.       — Нет. Кто это?       — Это Полли, — Джон показательно ткнул пальцем в рисунок. — Просто красавица, ты бы только видел…       Пол сжал губы, нахмурившись, и это ещё сильнее подзадорило Джона.       — Она просто Мисс Вселенная! Я в неё очень давно влюблён, — пролепетал Леннон, театрально закатив глаза, делая мечтательное выражение лица. — Серьёзно, ты не догадался?       Пол качнул головой, опустив взгляд на свои ботинки. Джон полюбовался смятением на его лице несколько секунд, а потом торжественно завопил:       — Это ты, умник!       Пол взглянул на него, непонимающе хлопая ресницами, и смех, который Джон и так слишком долго сдерживал, вырвался у него наружу.       — Как можно было не узнать себя?       Пол густо покраснел, а затем выхватил несчастную тетрадь, как будто хотел порвать её на куски, и возмущённо начал оправдываться.       — Да не похоже вообще, ну, — он ещё раз посмотрел на рисунок. — Как бы я угадал?       Джон поднял упавший карандаш с земли и дорисовал волосы, сделав несколько штрихов. Пол заглянул к нему через плечо, наблюдая за этим процессом, и тоном художественного критика подытожил:       — Я тут похож на девчонку.       — Потому что ты и в жизни похож на девчонку, — хохотнул Джон, нарисовав человечку длиннющие линии возле глаз, изобразив таким образом ресницы. — Ну, как тебе моё творение, Полли, моя Мисс Вселенная?       МакКартни вспыхнул не то от злости, не то от смущения, и пытался вырвать у Леннона карандаш, пока тот рисовал сердечки возле его портрета. Джон потом всю неделю называл его «Мисс Вселенная» или «Полли», пока Пол не сломал ему все карандаши, доведённый до белого каления, пообещав Джону, что сломает ему руки, если тот ещё раз так его назовет.

***

      Джон часто грешил тем, что прогуливал школу, и всё чаще подначивал на это Пола. Тот яро противился этому вначале, но потихоньку начал поддаваться на искусные уговоры Леннона и, так сказать, входить во вкус.       — Давай, Макка, какой же из тебя рок-н-ролльщик?       Мальчишки сидели на полу в комнате Джона. Мими собиралась ночевать у родственников, и Джон, зная, что весь дом находится в его распоряжении, курил прямо внутри помещения. В магазинчиках рядом с домом все продавцы знали его лично, так что приходилось каждый раз тащиться в другой район, чтобы раздобыть пачку сигарет. Сегодня Джон ими не ограничился и на оставленные карманные деньги прикупил ещё кучу баночек пива. Пол, как всегда, колебался, но Джон знал, как на него надавить, — МакКартни всегда поддавался, когда его брали на слабо, ведь ему ужасно не нравилось, когда задевали его гордость.       — Ну же, Пол, — Джон пытался пропихнуть сигарету в чужой рот, приговаривая: — За меня, за папу, за Элвиса… Что, даже за Элвиса не хочешь?!       — Дай сюда, — МакКартни выхватил пачку с пола. Джон взял оставшуюся на руках сигарету и чиркнул зажигалкой, показав другу, как надо подкуривать.       — Только, чур, взатяг, — пригрозил Джон. — Не вздумай жульничать.       — А как это?       — Вдыхай, чтобы дым попал в лёгкие…       Пол неуверенно покрутил сигарету в руках, а затем, зажав её губами, сделал глубокую затяжку. Продержавшись секунды три, он начал дико кашлять, чем рассмешил Джона.       — Полегче, приятель, не так резко!       — Иди к чёрту, — огрызнулся Пол, откашлявшись. Он прохрипел и сморгнул с глаз маленькие слезинки, вызванные едким дымом.       Леннон начал выпускать изо рта маленькие облачка пара разной формы, а Пол, после неудачной попытки в самом начале, вскоре научился тонкому искусству никотинового саморазрушения. Так всегда говорил ему Джон: «Курить — это искусство, сынок. Тонкое, губительное никотиновое искусство». Надо сказать, Пол терпеть не мог, когда его звали так. Но разве это волновало Джона? Ему нравилось занимать положение старшего в их тандеме, и он всячески подчёркивал своё возрастное превосходство. У них была разница в год, но пятнадцатилетнему Полу это расстояние казалось огромной пропастью, как и каждому подростку. Он признавал в Ленноне «крутого парня», хоть сам и никогда не говорил такого вслух. Изначально он согласился помогать Джону из-за доброты душевной, только по настоянию Мими и преподавателя, которые упрашивали «поставить на правильный путь этого пустоголового оболтуса». Полу было всегда приятно, когда ему высказывали похвалу и восхищение, а тут такая возможность: поучать местного плохиша и задиру, а затем завязать с ним уважительные отношения, которые со временем превратились в дружеские.       Джон допивал третью банку пива, внимательно следя за Полом, которого начало уносить уже с первой. Было забавно наблюдать за пьянеющим МакКартни: у него заплетался язык, а с каждым глотком улыбка на лице становилась всё шире и шире. Удивительным образом, он отлично держался во время того, как играл на гитаре: правильно зажимал все аккорды и не путался в словах песни, — правда, в конце запнулся и начал неугомонно хихикать, когда ему внезапно вскружил голову ударивший алкоголь. Он спихнул инструмент Джону и лёг прямо на пол, раскинув конечности в разные стороны, отчего пустые банки из-под пива и смятые листы бумаги, которые окружали их, зашебуршали и тронулись со своих мест.       — Я как будто купаюсь на свалке, Джон, — пожаловался Пол, когда очередной раз тронул рукой лежащий рядом мусор. Через мгновение он расхохотался, повеселев: — Надо устроить тут уборку!       — Валяй, — безучастно бросил Джон сквозь зажатую между зубов сигарету. — Только без меня, я тут немного занят.       — Я и без тебя отлично справлюсь, — с энтузиазмом отозвался парень, вставая на нетвёрдые ноги.       Пока Пол убирал банки из-под пива, окурки и прочий сор, Джон сосредоточенно строчил что-то в тетради, наигрывая на гитаре только что придуманную мелодию. Через пару минут от сочинения песни его заставил оторваться резкий звук падения, идущий от лестничной площадки. Он вскочил, выбежав из комнаты, и увидел сидящего на ступеньках Пола. Одна жестянка, видимо, упала и укатилась вниз. Леннон помог МакКартни подняться, обняв его поперёк тела. Зелёные глаза ярко блестели, и Пол снова тихо хихикнул, когда они начали подъём на второй этаж.       — У меня закружилась голова, — сказал Пол, перебирая ватными ногами. — Так стра-а-а-нно…       — Сколько ты выпил и выкурил, сынок? — прошипел Джон, почти волоча за собой обмякшего друга.       — Не зна-а-аю, — почти пропел гласные Пол. — Одну, две, три, четыре…       Он споткнулся, не досчитав до пяти, и Джону пришлось подхватить его. Пол уткнулся ему в плечо и шумно задышал в шею, прижавшись. Леннон почувствовал что-то сродни разряду тока, когда МакКартни, чуть отлипнув он него, тихо произнёс, глупо хихикая:       — Джонни, а у меня дрожат коленки.       Пол чрезвычайно долго растягивал букву «о» в своём обращении, а Джону ударил в ноздри запах душистого мыла, который шёл от щекотавших шею волос. Он глубоко вздохнул, пересиливая своё желание уткнуться носом в тёмную макушку. Джон поволок Пола в комнату, заставив прилечь его на кровать, а затем поднял упавшую смятую банку на лестнице, выбросив её в мусорное ведро, где уже образовалась груда ей подобных жестянок. Затем он вернулся к себе в комнату, в которой царил относительный порядок. Свежий воздух врывался внутрь из распахнутого окна, а его знакомый лежал на кровати, свернувшись в клубок. Джон присел рядом на пол, спросив:       — Тебе что, холодно?       — Нет, — негромко ответили ему.       На лице Пола были совершенно нечитаемые меланхоличные эмоции, и игривый взгляд в глазах заменила несвойственная им пустота. Джон внимательно разглядывал Пола, пользуясь тем, что тот вскоре прикрыл усталые веки и замолчал. Длинные ресницы покоились на щеках, из чуть приоткрытого рта доносилось мерное дыхание. Джон глазами впитывал в себя плавные черты лица: аккуратный маленький нос, брови ласточкой и очаровательный розовый румянец на щеках. Казалось, что каждая клеточка его тела была поглощена совершенно новым, неизвестным чувством. Оно заняло всё пространство в желудке, забралось в лёгкие, прокралось в самое сердце и пустило там свои корни.       — Иногда мне бывает так плохо, и одновременно хорошо, — пробурчал Пол с закрытыми глазами.       — Почему? — спросил Джон, убирая лезущие чёрные пряди с его лба.       — Плохо, потому что я потерял маму, а хорошо — потому что нашёл тебя.       У Джона внутри что-то замерло, и он перевёл взгляд на лежащую рядом исписанную тетрадь. К горлу подкатил ком из-за смятения, и, поборов его, он продолжил диалог, уже более сиплым голосом:       — Расскажи о ней.       И Пол рассказал. Его тело будто пребывало во сне, почти не шевелилось, и только розовые губы еле-еле двигались. Он говорил о матери, которую звали Мэри, о её чудесной улыбке, которая начала внезапно таять на глазах из-за болезни, что никак нельзя было остановить. Сначала стал пропадать нежный румянец лица, затем — живость в глазах, прекратились семейные походы в церковь и посиделки в гостиной. Силы отпускали её тело, рак вытягивал из неё жизнь. Она умерла, когда Полу было четырнадцать, и тогда болезнь забрала последнее, что осталось от прежней неё — улыбку. Мэри не могла бороться, потому что врачи не могли ничем ей помочь, но мучилась совсем мало, меньше года. И потом пришлось бороться трём мужчинам: одному взрослому — главе семейства, и двум маленьким — Полу и его брату.       — Папа запретил нам грустить. Водил нас в кино, в парк, уделял нам много времени, а сам плакал по ночам. Я увидел его таким один раз: он даже не всхлипывал, только мокрые щёки выдавали его.       — И что ты сделал?       — Мне не хотелось его подводить. Я сделал всё, чтобы он был счастливым, стал учиться ещё лучше, пообещал ему, что стану учителем или адвокатом, прям как он хотел.       — А сам ты чего хочешь?       — Я? — глаза Пола внезапно распахнулись.       — Да, ты. Кем хочешь быть ты?       Пол открыл глаза, но захлопнул рот, и резко замолчал, задумчиво уставившись на друга.       — Ты хочешь оправдать ожидания отца, — продолжил Джон, и взгляд был полон нетипичной для него серьёзности. — А ты рождён для другого. Ты должен петь, ты должен создавать музыку.       — Да какой же я певец, музыкант, — покачал головой МакКартни, усмехнувшись. — Да какой же я рок-н-ролльщик, Джон? Посмотри на меня.       — В тебе больше рок-н-ролла, чем во мне, — заявил Джон. — Больше, чем в грёбаном Элвисе Пресли!       — Очень смешно, — Пол только грустно улыбнулся, но Джон продолжал стоять на своём.       — Я считаю, что если в тебе есть какой-то талант, то ты должен развивать его. Ты должен развивать и явить его миру, ведь это будет ужасно, просто ужасно, если ты лишишь мира своей музыки, даже не дашь возможности ей родиться. Ты убьёшь это в себе, Пол, и это будет ужаснейшим преступлением этого века, это будет ужасной потерей для всего человечества…       Пол замер, удивлённо уставившись на Джона, потому что был до глубины души тронут его словами. Леннон часто паясничал, преувеличивал, шутил, отвёртывался, но в то же время мог вложить в парочку предложений всю свою искренность и правду. Джон не понимал химию, математику, не ладил с английским и вечно путал исторические даты, но обладал неким уникальным знанием, коим не обладали некоторые взрослые, и это его делало в разы мудрее и живее всех людей, которых знал МакКартни. Джон был уникальным человеком, в нём уживалась куча противоречий, он был исключительным самородком, который нельзя было огранять, подгонять под какие-то мерки или стандарты. К нему можно было относиться по-разному, но Полу стало ясно, что ему остаётся только одно: любить Джона таким, какой он есть.       Дым шёл из зажжённой сигареты серыми нитями, которые упирались в потолок, сгущались над головой, становясь похожими на тучи. Леннон молча курил, и Пол просто наблюдал, безрезультатно пытаясь уловить ход его мыслей, а затем спросил то, что не смел спрашивать до этого, хотя ему с самого их знакомства очень хотелось:       — Джон, а где твоя мама?       Юноша продолжил курить, и Пол терпеливо ждал, пока он затушит сигарету, закончив. Наконец Джон, затянувшись в последний раз, встал, подошёл к окну, выбросил туда окурок, а затем вернулся на место и, развернувшись к собеседнику лицом, сказал:       — У меня её нет.       — Как нет?       — Вот так. С пяти лет.       — Ну, где-то же она всё равно живёт, пусть и не с тобой, но она есть…       — Неа. Она меня бросила в детстве, а в этом году её сбила машина.       Пола словно поразило громом. У него в голове не укладывалось, как так просто и спокойно можно говорить о смерти собственной матери.       — Но что-то же ты должен чувствовать, Джон.       — Не должен, — оборвал Леннон. — Вот ты потерял, допустим, кошелёк. Что ты чувствуешь?       — Обиду, злость, недовольство, чувство утраты…       — Ложь! Не существует такого чувства — чувства утраты. Ты не можешь ничего чувствовать на самом деле, ведь ты ничего не приобрел, а наоборот, лишился этого. А раз ты этого лишился, то ты ничего не ощущаешь. Нельзя чувствовать пустоту!       — Как нельзя? Можно! Я до сих пор скучаю по маме, и не только я, а вся семья!       — А мне не по чему скучать, Пол! У меня не было походов в кино, в парки, моя мама не собирала мне обеды в школу и не читала книжек перед сном. Она не пришла на первое сентября, на мою первую линейку, и не придёт на выпускной, — даже если бы жила, не пришла бы.       — Но ведь она научила тебя, ты сам говорил…       — Да, иногда водила в гости, показала пару аккордов на банджо. Раз в месяц ходила со мной гулять, а в остальное время прекрасно жила со своим мужиком и детьми от него. У неё была своя жизнь, в которой для меня не было места.       — Не говори так, Джон, она наверняка тебя любила.       — С чего ты взял? — вновь огрызнулся Джон. Он согнулся в спине, словно выставляя наружу колючие иголки, и весь напрягся, а Пол положил на него свою ладонь, и успокаивающим движением погладил выпирающие лопатки. — Откуда ты знаешь, что она меня любила, ты ведь не был с ней знаком.       — Конечно, знаю, Джон, — Пол мягко улыбнулся в ответ. — Знаю, ведь тебя невозможно не любить.

***

      Они стали встречаться каждый день. Пересекались в школе, и иногда Джон «крал» Пола с какого-то урока, ходили друг к другу в гости, шатались по парку и набережной. Их связала ещё одна нить, которая была сильнее и намного духовнее, чем общие интересы. Их связало одно горе, одинаковые раны на сердце, — два женских имени, у одного — Мэри, у другого — Джулия.       Ливерпуль, в котором они жили, был портовым английским городком. Джон часто водил Пола вечерами в одно место, откуда ещё будучи маленьким наблюдал, как отплывают или приплывают корабли. Его всегда влекло что-то неизвестное и далёкое, и ему нравилось смотреть на водную гладь, на горизонт, где соприкасались две синевы: небесная и морская. Нравилось дышать влажным воздухом и представлять в уме, что где-то там, необъяснимо далеко от Англии, есть Новая Зеландия, и что точно так же далеко, по той самой новозеландской земле ходит его отец.       — Пол, — окликнул Джон друга, когда забрался по забору на крышу какого-то гаража.       — Иду, — донеслось откуда-то снизу.       Раздался шум, и захрустели под ногами металлические пластины. Наконец-то МакКартни залез наверх и оглянулся вокруг, с данной высоты осматривая царящую рядом обстановку. Он сел рядом с Джоном и точно так же, как Леннон, свесил ноги с края крыши.       — Красиво, — довольно хмыкнул Пол, наблюдая, как медленно опускается к земле солнце.       Они молча любовались красками персикового заката. Вдалеке плыло торговое судно, которое с этой перспективы казалось игрушечного размера. Джон достал из куртки очки, чтобы детально насладиться пейзажем, и задумчивым взглядом смотрел куда-то вперёд, как будто искал смысл в раскинувшейся перед ними картине. Именно таким взглядом люди смотрели в музеях на произведения искусства, оценивая каждый штрих и мазок.       — Пол, — прервал тишину Леннон своим вопросом. — Ты знаешь, где находится Новая Зеландия?       — Далеко, — ответил Пол, воссоздавая в голове свой атлас по географии. — Рядом с Австралией.       — Насколько далеко?       — Очень, она находится в другом полушарии. Можно сказать, что они ходят вверх ногами, понимаешь?       — Вот как, — Джон улыбнулся, представляя далёкую землю. — Значит, если вырыть подземный тоннель и долго спускаться вниз, то можно будет оказаться в Новой Зеландии?       — Конечно же нет, — засмеялся Пол. — Мы находимся намного западнее.       — Значит, надо держать курс на восток, — капитанским голосом объявил Джон. — Штурман, крути направо!       Пол весело болтал ногами, украдкой поглядывая на Джона. Он вновь открыл в своём знакомом то, о чём не догадывались другие люди. МакКартни готов был поклясться, что ни один человек, знавший Леннона, не знал, что у него плохое зрение и он стесняется носить очки. Его грела мысль о том, что ему доверились, позволили пройти за кулисы сцены, на которой Джон обычно выступал в роли язвительного, остроумного шалопая, и он увидел совсем другого Джона: искреннего и доброго, у которого были свои страхи и переживания, что он так тщательно прятал за ширму. Именно поэтому он чувствовал разливающееся тепло в груди, когда видел Джона в очках. Они словно служили напоминанием, что на самом деле парень, который сидел рядом с ним, хоть и казался сильным и непробиваемым, имел свои уязвимости, которые тщательно скрывал. Джон был грубым, но только снаружи, внутри же он оставался мягким и ранимым. Он слишком рано почувствовал горечь боли и обиды, чувство ненужности и брошенности, и поэтому с самого детства прятал более уязвимую часть себя, ту самую, которая могла любить и прощать, и выставлял наружу всю твёрдость и склочность своего характера. Таким образом работал его защитный механизм. Если бы не он, то его бы давно загнобили другие дети, когда узнали, что Джон живёт не с родителями.       — Посмотри, какое красивое небо, — Пол взглянул вперёд, заметив, что солнце наполовину скрылось за горизонтом. — А море, какое красивое сейчас море… Оно похоже на зеркало, и солнце словно создает на нем дорожку, тропинку из света. Как будто можно взять и пройтись по ней, убежать вслед за солнцем.       Зелёные глаза восхищённо ловили каждую секунду открывшейся панорамы, провожали взглядом каждый прощальный солнечный луч. Джон застыл, поражённый красотой, но не природной. Он смотрел на лицо, которое из-за мягкого освещения закатных лучей стало персикового оттенка. Джон уставился на приоткрытые розовые губы, которые были похожи на нежные лепестки роз, что цвели в тётушкином саду. В солнечном сплетении образовался тугой узел, когда Джон понял, как нестерпимо ему хочется их поцеловать. На фоне Пола красота заката померкла, и Джон не обратил на него никакого внимания, заворожённый плавными чертами лица. Сердце предательски защемило, и это привело Джона в некое подобие ужаса, ведь чувства, что его охватили, он не испытывал никогда и ни к кому.

***

      Обычный, будничный день. Часы показывали пять. Пол должен был прийти совсем скоро, и поэтому Джон заранее вытащил свою гитару из чехла. Он даже набил до краёв вазу мятными леденцами, которые нравились МакКартни, хотя Мими постоянно жаловалась, что они слишком быстро из-за них кончаются.       Пол не пришёл к шести, как обычно. Странно, ведь он обычно был очень пунктуальным. Когда стрелка часов миновала семь, Джон занервничал. Ожидание давило на него. Конечно, он не сидел, глупо уставившись в одну точку, а пытался себя отвлечь. Сначала побренчал на гитаре, потом порисовал в тетрадке, но не мог избавиться от плохого предчувствия. Они виделись так часто, что отсутствие Пола в этот вечер заставило почувствовать некую эмоциональную опустошённость. В восемь часов Леннон, совсем отчаявшись, сам сел за уроки. Он пытался выучить стихотворение, что дали на дом, но ничего не выходило. Голова не хотела запоминать строчки и была занята поиском ответов на вопрос, почему Пол так и не пришёл. Джон решил самостоятельно слопать все сладости, но словно потерял аппетит, — даже любимые конфеты не спасали. Он вернулся к гитаре, подумав, что, будучи в плохом настроении, сможет написать что-то лиричное. Как оказалось позже, он сильно ошибался, потому что вдохновение также не захотело ступать на порог его дома, обойдя его стороной. Его раздражала апатичность, которая была ему не свойственна, но атаковала его в этот день. Конечно, это произошло из-за отсутствия Пола. Это удивляло и одновременно выводило из себя: факт того, что день может быть так просто испорчен из-за одной мелочи. Факт того, что он дико скучает и тоскует по человеку, с которым не виделся всего лишь день.       Джон так и не сделал уроки, и пошёл в школу неподготовленным. Без Пола весь процесс обучения был удручающим, и Джон не смог его осилить в одиночку. Ужасно не хватало присутствия МакКартни, с которым можно переговариваться и шутить, параллельно получая знания в области естественных и гуманитарных наук. Пол, конечно, не был преподавателем, и из-за того, что Джон учился на год старше, иногда сам не знал какие-либо темы, но тогда они учили материал вместе. Леннон подумал, что было бы просто идеально, если бы МакКартни преподавал вместо учителей в школе. Или бы вообще не пришлось ходить в школу, а вместо этого на пару с Полом торчать где-то в библиотеке или у себя дома. Мысль о том, что тогда они бы проводили вместе чуть ли не весь день, заставляла уголки губ расплыться в мечтательной улыбке.       Джон встряхнул головой, как будто отгоняя от себя навязчивые мысли, решив, что Пол не заслуживает так долго находиться у него в голове, учитывая то, что он сегодня просто не пришёл. Его посещала мысль самому наведаться к нему домой, но, во-первых, было слишком поздно вламываться в чужой дом, а во-вторых, у Джона всё ещё была гордость. Если бы он так поступил, то это автоматически стало бы признанием самому себе. Признанием того, что он нуждается в Поле почти так же сильно, как в воздухе. Что он не может и дня прожить без звонкого смеха и глаз-изумрудов.       Именно поэтому на следующий день в школе Джон вёл себя как обычно. Он изо всех сил старался не пытаться искать знакомый силуэт в толпе, дав себе указание, что не подойдёт к Полу первым. Именно так Леннон решил выразить свою обиду перед другом. С другой стороны, он вряд ли распознал бы МакКартни вдалеке в силу своей близорукости. Вот уж Джон не знал, было ли это плюсом в данной ситуации, или минусом. Скорее, вторым. (Как забавно, подумал Джон, что минус этой ситуации вытекал из другого минуса — его зрения).       В конце дня Леннон всё же не выдержал. МакКартни либо начал избегать его, либо, опять же, не пришёл в школу. Первое, конечно, было менее вероятным, ведь накануне они никак не ссорились, но смятение всё равно охватило Джона. А вдруг правда, что Пол расхотел с ним общаться? Из этого следовали уже более страшные догадки: неужели это из-за того, что он стал подозревать Джона в чём-то? Неужели Пол догадался, что Джон в него влюблён?       «Нет!» — мысленно начал отрицать Леннон, только непонятно, что именно: возможность того, что Пол не хотел его видеть, прознав о чувствах Джона, или сам факт того, что эти чувства на самом деле были. Не поймите неправильно, сам Джон, конечно же, считал, что нет ничего такого в том, чтобы любить Пола. Он был действительно хорошим человеком и отличным другом, но он был парнем. А в то время — конец пятидесятых — сама мысль о гомосексуальности была пугающей, дикой, как по отношению к другим, так, тем более, к себе. Об этом было не принято говорить. С детства учили, что есть мальчики, и есть девочки, и они могут друг другу нравиться, но ничего другого. Да какое там, многие считали недопустимыми браки между людьми разных рас, что уж говорить о людях одного пола. О, это было бы просто замечательно, если бы МакКартни был девчонкой. Тогда бы всё было в разы легче и логичней. Джон не понимал, за какие грехи судьба постоянно насылала на него испытания. Он был лишён с детства родительской любви и жил с дядей и тётей. Конечно, он был благодарен им за то, что они его приютили, но Мими всегда была скупа на ласку, имела строгий, временами даже чопорный характер. Этот пробел до недавнего времени восполнял её муж — дядя Джордж, который внезапно умер, когда Джон учился в средней школе. Джордж заменял ему отца, с ним Джон чувствовал себя комфортно. Именно дядя подарил племяннику гармошку, и если в воспитании Джона Мими играла роль кнута, то он был пряником. А затем мальчика лишили пряника, и остался только кнут. Тогда он начал потихоньку сближаться с мамой, — ему правда было радостно, что она не забывала о нём насовсем, и дни, проведённые с ней, были просто чудесными. Джулия была лёгкой, весёлой и совершенно не такой, как её сестра Мими. У неё был задорный характер, и она взрастила в сыне любовь к музыке, в том числе и к рок-н-роллу. Первые пластинки с Элвисом Джон получил именно от неё, тётя бы ему никогда их не купила. И вот — меньше года назад и всего этого не стало. Теперь Джон был уверен, что всё счастье и тепло, все те солнечные лучи, которые изредка пробивались сквозь серые тучи, уже больше никогда не появятся в его жизни. Долгие месяцы он ходил как громом поражённый, и ещё сильнее закутался в свой хитиновый покров, став ещё более отстранённым и грубым на публике, местами даже агрессивным. Он не давал слабину, так что даже на похоронах его глаза оставались сухими, и негативно реагировал на все проявления жалости к себе. Джон пообещал себе не плакаться по Джулии, потому что и так пролил из-за неё море слёз, ещё будучи ребёнком. Это море так и осталось жить в его взгляде: постоянно штормящее, неспокойное, оно придавало глубину глазам.       А затем появился Пол. Такой не похожий на него самого, — Мими и другие часто удивлялись, видя их вместе. В феврале, в самом холодном месяце, когда зима особенно сурова, наконец выглянуло солнце из облаков. Оно появилось, когда Джон нуждался в этом больше всего, и круто поменяло его жизнь.       «Учение — свет, неучение — тьма», — всегда с важным видом отвечал Пол на все претензии Джона. Для Леннона это было похоже на неприятное пробуждение по утрам, когда хочется спать и не вылезать из постели, а кто-то настойчиво теребит твоё плечо и раздвигает шторы. Ты сначала прячешься от слепящего света, жмуришь сонные глаза, а затем встаёшь и уже совершенно не хочешь возвращаться в кровать, потому что осознаёшь, что впереди ждёт новый, прекрасный день, а встречать тебя будет приветливое солнце, стоящее высоко над головой. Пол был для него этим солнцем, при мысли о нём у Джона разливалось тепло по телу, странно ныло в груди и начинало барабанить сердце. Пол дарил ему тепло, свой смех и яркую улыбку, и мысль о том, что Джон может всего этого лишиться, приводила в ужас. Этот страх всегда жил у него в голове, был запрятан глубоко внутри, но никогда не исчезал. Когда у Джона в жизни появлялось что-то хорошее, ему всегда казалось, что он может запросто это потерять.       — Эй, ты! — Джон громко окликнул какого-то паренька во время перемены.       — Я? — незнакомый мальчик ощутимо вздрогнул, вытаращившись на Леннона огромными глазами. Он прижался лопатками к дверце своего шкафчика, с удивлением и неким страхом посмотрел снизу вверх на старшеклассника. Он не знал, чем мог провиниться перед Джоном, или что ему могло от него понадобиться. Он был в курсе о хулиганистом нраве Леннона, и хоть тот никогда не отбирал ни у кого обеды или карманные деньги, но всё равно многие в школе не хотели лишний раз с ним сталкиваться.       — Знаком с МакКартни? — тем временем спросил Джон, подойдя к растерянному школьнику вплотную.       — Он мой одноклассник, — мальчик кивнул головой и выпрямился, видимо, поняв, что никто его обижать не собирается.       — Он сегодня приходил в школу?       — Не приходил.       — Почему?       — Не знаю, честно. Я с ним мало общаюсь. Может, заболел. Сейчас же весна, везде летают вирусы…       — Ясно, — оборвал его Джон, нахмурившись, и ушёл прочь, буркнув напоследок тихое «спасибо».

***

      Пол не пришёл вечером и не был в школе на следующий день. Голову Джона терзали всё новые и новые сомнения и догадки. Они рассеялись, когда МакКартни всё-таки объявился. Он пришёл через день в семь вечера, как обычно в глаженой и аккуратно заправленной рубашке, со стареньким портфелем в руках, вот только изменение коснулись его лица. У Пола были две запёкшиеся ссадины: одна возле верхней губы, и вторая над бровью, царапины возле подбородка, и в том же месте некое подобие синяка.       — Привет, Джон, — обыденно произнёс Пол и, заметив удивление на лице друга, спешно оправдался: — Это так, пустяки, неудачно приземлился лицом, — он тихо засмеялся, махнув рукой.       — Ты вчера не пришёл, — только и выдавил из себя Джон.       — Да, папа заставил отсидеться дома. Думал, что я сломал себе что-то, но всё не так страшно.       Джон усмехнулся, — если его надо было заставлять ходить в школу, то Пола приходилось заставлять не ходить в неё.       — И где ты так упал?       — На велике, когда разносил почту.       Всё снова вернулось на круги своя. Правда, ничего толком-то и не выходило из-под контроля, но внезапная пропажа Пола заставила Джона здорово понервничать. Они, как всегда, непринуждённо общались между собой, но Леннону не давала покоя хромающая походка Пола и ссадины на его лице. МакКартни подрабатывал, раскидывая газеты на велосипеде; он объяснил другу, что споткнулся, когда катился со склона, и рухнул на землю, пару раз кувыркнувшись. Джон почему-то не поверил этому и решил, что на него напали. Именно напали, потому что МакКартни вряд ли сам мог быть зачинщиком драки. Наверняка бывшие дружки Джона решили ему отомстить и подкараулили Пола где-то. Возможно, им не хватило смелости разобраться с Джоном, или они изначально хотели наказать именно МакКартни, — за тот случай с часами. Леннон понимал возможные причины их ненависти и неприязни к Полу. Он удивился, как парень до этого не вляпывался в подобное, ведь был идеальной жертвой для задир в школе: с хорошей успеваемостью, любимец учителей, Пол иногда мог своей заносчивостью и правильностью раздражать людей. А ещё ему спокойно могли завидовать. Конечно, эта компания не жаловала отличников, обзывала их «учительскими подстилками», но обычно не ввязывалась с ними в драки, — по крайней мере, Джон не помнил, чтобы бил кого-то из-за хороших оценок. Леннон предположил, что Полу могли разукрасить лицо из-за его красоты. На первый вид, эта догадка была лишена всякого смысла, но Джон знал, что люди обычно не показывали зависть к чужой внешности, — ведь это равнялось признанию своей меньшей привлекательности. Он и сам поначалу с некоей издёвкой отнесся к Полу, когда посмотрел на его лицо, про себя обозначив его «смазливым». У МакКартни были большие грустные глаза, маленький нос, круглый рот с очаровательными розовыми губами и совершенно по-девичьи длинные ресницы. Леннон подумал, что его бывшие приятели могли захотеть подпортить эту красоту, точно так же, как вандалы портят краской стены домов и исписывают памятники в парках.       Джон вслух ничего не сказал, не осмелясь портить царящую обстановку. Пол помог Джону с алгеброй, а закончив, они принялись разговаривать, позже вместе придумывали песню строчка за строчкой. Они жевали ириски и пили чай на кухне, и Пол пообещал, что придёт завтра и принесёт с собой папину выпечку, потому что тот любил готовить по пятницам. На улице успело стемнеть, и три часа прошли весьма стремительно. Когда они вышли из дома, было уже десять вечера.       Пол, не оборачиваясь, дошёл до калитки, пока не понял, что всё это время Джон следовал за ним. Он обернулся, удивлённо покосившись на друга:       — Ты куда?       — С тобой.       — Ты что, меня провожать собрался?       — Что? Пф, нет, — закатил глаза Джон, пряча смущение во взгляде. — Просто по пути куплю себе сигареты.       — Вот как, — кивнул Пол, и следующие двадцать минут они шли, негромко переговариваясь.       Джон так и не свернул, когда они прошли мимо магазина. Он дошёл с Полом прямо до его дома и остановился только на крыльце, а затем задержался взглядом на запёкшейся ранке над губой. Это было похоже на то, что кто-то то ли случайно, то ли специально, назло, капнул красную краску, сделав отвратительную бурую кляксу на рисунке с розой. Джон коснулся чужой скулы, пальцами аккуратно надавил на место под глазом, и в ответ ему тихо ойкнули.       — Больно?       — Да, немного, — отозвался Пол, слегка поморщившись.       Джон молчал какое-то время, пока аккуратно держал лицо Пола руками, словно вообразив себя врачом на осмотре. Мрачность на его лице выдавали нахмуренные брови, но взгляд сквозил нежностью.       — Это был Пит, да?       — Что? — удивленно переспросил Пол, чуть дёрнув плечом, потому что Джон стоял слишком близко.       — Скажи, кто это сделал, Пол, — зашептал Леннон, невесомо касаясь лица кончиками пальцев. — Только скажи, не бойся.       — Я же сказал, что упал.       — Нет-нет, — неверяще запротестовал Джон. — Они из нашей школы? Я убью, чёрт возьми, убью их…       Услышав последнюю фразу, Пол не на шутку перепугался. Джон выглядел серьёзно настроенным и думал, что МакКартни побили, пригрозив никому не рассказывать. Конечно, хулиганы всегда так говорили, мол: «Только попробуй вякнуть кому-нибудь». Жалобщиков ненавидели больше всех, называли их крысами, и никто не хотел рассказывать правду родителям, учителям. Возможно, Пол не хотел рассказывать что-то по той же причине Джону.       — Джон, я правда упал! — замахал руками Пол, обеспокоенно глядя на друга. — Я сломал велик, смотри…       Он залетел домой и, пробыв там меньше минуты, вынес изнутри свой велосипед, на котором отсутствовало одно колесо и были царапины на корпусе. Джон молча пялился на него пару секунд, поняв, что упустил одну важную деталь: Пол пришёл к нему домой пешком, а не приехал на велике, как обычно.       — Так тебя никто не побил? — сиплым голосом спросил Джон.       Пол громко рассмеялся, а Джон почувствовал себя дураком, но не сдержал на лице глупой улыбки, с радостью осознавая, что был неправ, и что никакой опасности не было.

***

      Приближался конец апреля, и это означало, что скоро настанет май — последний месяц, и нагрянут важные контрольные и экзамены, от которых буквально зависела дальнейшая судьба Джона. Он с трудом нагнал программу, но сильно плавал почти по всем точным наукам: алгебре, геометрии, физике и прочих. Леннон не показывал своей нервозности или переживаний насчёт учёбы, но проявлял большую инициативность: просил Пола объяснять ему конкретные темы и уже самостоятельно садился за уроки, без какого-либо напоминания. Пол всегда твердил другу, что у него всё получится, что он не завалит экзамены и его точно не оставят на второй год. Он знал, что следующий год для Джона будет последним, а дальше ему придётся поступать в колледж. Леннон особо не представлял, куда именно пойдёт, но предположил, что ему подойдёт Художественный университет, так как ему нравилось рисовать. Джона нельзя было назвать живописцем, он скорее предпочитал делать карикатуры. Его работы казались совсем простыми, даже детскими, но он мог в парочке линий создать картину, достаточно чёткий портрет человека. Его рисунки часто были юмористичными, и оттого казались крайне живыми. Пол сказал, что Джон мог бы стать иллюстратором для книг, но прекрасно понимал, что по-настоящему его друга тянуло только к музыке.       Однажды Мими подозвала к себе Пола, когда он уже собирался уходить домой. Их небольшой диалог произошёл в саду.       — Пол, можно тебя на минутку?       — Конечно, — согласился он, немного удивившись.       — Как дела у Джона?       — У него всё отлично.       — А как у него с математикой?       — Ему сложно даются графики, но он старательно учит формулы, миссис Смит, — заверил тётю Пол, заметив, как сжимаются её сухие губы в полоску.       — Я недавно говорила с его учительницей, — Мими протянула Полу листок, который оказался контрольной работой. — Она сказала, что он намного чаще стал работать в классе, но продолжает заваливать почти все тесты и контрольные.       МакКартни впился в работу Леннона, не веря своим глазам. Почти все решения были наполнены грубыми ошибками, хотя он помнил, что Джон справлялся с такими же заданиями вместе с ним.       — Спасибо, Пол, за твою помощь, — в обычно строгом голосе Мими треснул лёд. Она, конечно, не обвиняла Пола в неправильно решённой контрольной, но хотела привлечь его внимание к этой проблеме.       — Пожалуйста, миссис Смит. Обещаю, Джон справится со всем, — пообещал юноша, прежде чем отправиться домой.       Пол пришёл на следующий день, и как только они вошли в комнату Джона, он осторожно спросил его:       — Как там у тебя с алгеброй?       — Нормально, — отозвался Джон, усаживаясь за стол. — Тригонометрия, конечно, тот ещё орешек, но я потихоньку справляюсь.       Следующие полчаса они прорешивали вместе домашнее задание, и Пол внимательно следил за тем, как Джон справлялся с этим. Он выполнил все задачи без какой-либо подсказки, и выглядел весьма уверенным. МакКартни сверил ответы, а затем, наконец, спросил у друга:       — Мими сказала, что ты завалил почти все контрольные по алгебре и геометрии.       Джон опустил сосредоточенные глаза вниз и слегка нахмурился, но промолчал.       — Я видел одну. Джон, ты почти всё написал неправильно, хотя до этого разбирался в этих темах дома. Что такое?       — Ничего, — Леннон привычно усмехнулся. — Я списал всё у соседки, — видимо, она оказалась не так умна, как я предполагал.       Пол покачал головой, непонимающе глядя на лежащую перед собой тетрадь.       — Опять твои шутки, Джон. Кого ты разыгрываешь на этот раз? Самого себя?       — Ты просто слишком хорошего обо мне мнения, Макка, — лениво протянул Джон, тем временем вытаскивая другую тетрадку. — Я ни черта не разбираюсь в этой проклятой тригонометрии и цифрах в целом. Не камень в твой огород, нет, ты тут ни при чём.       — Ладно, что там дальше? — немного огорчённо вздохнул Пол. Ему искренне не хотелось, чтобы все их старания пропали зря, так что он боялся экзаменов Джона не меньше, чем сам Джон.       — Сочинение по английскому, — сказал Джон, раскрывая перед собой тетрадь в линию. — Я напишу, а ты потом проверь, хорошо?       — Хорошо, — согласился Пол, вставая со своего места и разминая затёкшую спину.       Он уселся на кровать Леннона и, взявшись за гитару, которую принёс с собой, начал наигрывать знакомые песни и тихо петь себе под нос. Джон тем временем застыл над белым листом, сжимая в кулаке карандаш. Пол заставлял его писать сначала карандашом, и только после проверки ручкой, потому что Джон часто грешил грязью в домашней работе. Он мог зачеркнуть не только букву или слово, а целый абзац, и это его совершенно не смущало.       Пол увлечённо пел и аккомпанировал себе, изредка кидая взгляд на напряжённую спину Джона. Ему всегда хотелось помочь или подсказать, но он старался побороть это чувство, ведь его благие намерения были для друга медвежьей услугой. Если он напишет за Джона сочинение, то от этого ему будет хуже, так что Пол терпеливо ждал, пока друг допишет. Казалось, прошла целая вечность: ручка в руке Джона то быстро двигалась, то замирала, и тогда он сам около минуты не шевелился, словно впадая в ступор, а затем снова принимался увлечённо писать. Наконец, он положил ручку на стол и выпрямился. Пол подошёл к нему сзади, взял в руки раскрытую тетрадь и погрузился в чтение.       «Сразу хочу сказать, что это вовсе не сочинение по английскому, а что-то вроде письма-обращения к тебе, Пол. Пожалуйста, прочитай его до конца. (Пол сделал на этом моменте паузу, но не посмел оторвать глаз от листа, и через пару секунд начал читать ещё более увлечённо).       Ты спросил у меня сегодня, почему я завалил ту контрольную по алгебре, да и не только её одну. Я регулярно проваливал почти все тесты и прочие работы в этой четверти — и, надо сказать, нарочно. Да-да, я делал это специально. Зачем? Я подумал, что если исправлю свой главный косяк — математику, то твоя миссия, можно сказать, будет окончена, и ты перестанешь приходить ко мне. Я посчитал, что, возможно, это было главной — или единственной — причиной, по которой ты общаешься со мной. Дело в том, что, наверное, у меня никогда не было настоящих друзей. Все мои бывшие приятели дружили со мной не совсем искренне, — ты знаешь, эти глупые разделения на школьные компашки. Им нужен был лидер, они видели его во мне, но не видели чего-то другого, не интересовались, собственно, моей личностью. Никто, по сути, никогда не интересовался, и у меня были опасения насчёт нашей дружбы также. Я никогда не признавался об этом вслух, но всегда понимал.       Ты единственный человек, с которым мне правда интересно. Только тебе я смог поведать о своих скелетах в шкафу. Только ты не испугался моих головных тараканов. Знаю, я странный, со мной часто бывает сложно. Иногда мне кажется, что я специально таким образом отпугиваю людей, держу их на расстоянии. Но недавно я понял, насколько сильно тебе доверяю. Я понял не только это. Ты сделал мне столько всего хорошего, конечно же, я по большому счёту не заслуживаю твоей бескорыстной доброты. Почему ты такой честный, искренний и любящий? Зачем ищешь во всём плохом хорошее? Надеюсь, ты правда нашёл во мне что-то положительное, если искал.       Я же нашёл в тебе то, что не находил в других людях, и, найдя эту уникальность, тут же её полюбил. Я полюбил твои глаза, твой смех, твои волосы, которые пахнут какими-то пряностями. Я постоянно думаю о твоих губах, особенно, когда поливаю цветы в нашем саду. Когда я касаюсь розовых лепестков роз, то мучаю себя вопросом: такие же нежные на ощупь твои губы? Мысли об этом не дают мне подолгу заснуть. Я не могу усмирить в себе это странное чувство. Мне одновременно хорошо находиться рядом с тобой, и это же приносит мне мучение, — то, что ты сидишь в метре от меня, такой красивый, но я не могу дотронуться до этой красоты. Я прекрасно знаю, что с каждым написанным словом рою себе могилу, но мне не хочется быть трусом. Во мне нет смелости признаться в этом вслух, но я решился об этом написать.       На этом всё. Пожалуйста, хорошенько подумай, прежде чем вновь посмотреть мне в глаза. Может, нам обоим будет легче, если ты просто и молча уйдёшь. Я пойму тебя, правда. Я буду злиться на тебя, потому что ты обрёк меня на это страшное чувство: когда тебе и больно, и хорошо, и сладко, и горько. Возможно, буду злиться, но продолжу тебя любить. Боюсь, что ещё долго не смогу выкинуть тебя из сердца. Ты научил меня любить, — по-настоящему, не так, как я воображал себе раньше. То, что было у меня с другими девчонками, с Синтией, — розовая чепуха. Им нужны были цветы, конфеты, сладкие слова, а мне просто хотелось зажиматься с ними на задних рядах кинозала. Ты научил меня тому, что любовь — это диффузия, смешение молекул и атомов разных веществ. Ты научил меня тому, что любовь — это растворение, и я полностью растворился в тебе и в этом чувстве. Во мне не осталось ничего от прошлого меня. Каждая частица моего тела стремится быть с тобой, и я не знаю, что с этим делать.»       В комнате повисла тишина, только отцовские часы тихо тикали на руке МакКартни. У Пола на секунду словно оборвался пульс и спёрся воздух в лёгких. С каждым прочитанным словом он всё больше захлёбывался в своих чувствах. Щёки ощутимо пылали, ноги словно подкосились, — ему казалось, что он вот-вот рухнет на пол. Эмоции переполняли Пола, а Джон, напротив, был настолько напряжён, что решил спрятать своё дикое волнение за беспристрастной маской и пустыми глазами уставился куда-то в стол.       — Джон, — на выдохе шепнул юноша, не узнав свой голос: он дрожал и разился волнением.       — Уже ненавидишь меня? — остро усмехнулся Леннон, и ему стало самому горько от своей притворной улыбки. — Хочешь ударить?       — Нет, не хочу, — прошелестели губы настолько тихо, что это казалось дуновением ветра.       — А чего тогда? Высмеять? — почти выплюнул эти слова Джон. У него было холодное, ничего не выражающее лицо, но глаза выдавали всё: и внутренний шторм, и волнующееся море, и взгляд, которым он смотрел на Пола, — полный нежности, граничащей с отчаянием.       — Хочу быть рядом.       Вместо словесного ответа он получил взгляд, в котором читался вопрос — Джон не смог что-то сказать, потому что на секунду разучился дышать.       — Хочу быть с тобой. И не собираюсь уходить.       Столкновение двух взглядов. У одного в глазах цвела вечно зелёная трава, — они несли в себе некую безмятежность и умиротворение, что царило на душе хозяина, и какая-то новая, проснувшаяся в сердце сила заставила их переливаться изумрудным оттенком. У другого в глазах было бушующее море и плывущий в нём одинокий кораблик. Они имели цвет деревянной палубы, которую беспощадные волны постоянно заливали водой, и они же заставляли всё судно метаться из стороны в сторону. Это было похоже на стычку неба и земли на горизонте. Не зря Мими постоянно говорила племяннику: «Вы такие разные, как небо и земля». Разделяющая линия горизонта внезапно превратилась в объединяющий элемент, её границы размылись, когда скрипнул стул — Джон потянул Пола за руку, прижав к себе. Он ухом прислонился к его груди, вслушиваясь, как грохочет чужое сердце, не бьётся, а именно грохочет с бешеной частотой. Когда руки МакКартни сомкнулись вокруг шеи, Леннон взглянул наверх, сталкиваясь лицом к лицу с ним. На щеках Пола горел очаровательный нежный румянец, а розовые губы были приоткрыты, словно манили к себе, и Джон тут же потянулся к ним навстречу.       — Что ты делаешь? — пискнул Пол, когда и так маленькое расстояние между ними стало вовсе ничтожным.       — Собираюсь тебя поцеловать, — ответил Джон, и ему захотелось рассмеяться оттого, что такая очевидная вещь осталась непонятой.       Им не хватало места на маленьком стульчике, и Полу пришлось коленкой упираться Джону между ног, нависнув сверху. Его потянули вниз, заставив усесться на колени, и снова крепко прижали к себе, заключив в тёплые объятья. Пол неуверенно положил руки на чужие плечи, носом зарывшись в каштановые волосы. В ноздри ударил запах сигарет и чего-то ещё: как будто Джон только что прибыл из дальнего путешествия по воде, и беспокойный ветер — вечный спутник любого мореплавания — ещё не до конца выпутался из его прядей. Леннон же счастливо вдыхал запах выпечки, который прилип к МакКартни — наверняка сегодня он помогал отцу готовить, и этот сладкий запах дарил ему особое ощущение уюта.       — А я совсем не умею, — признался МакКартни, отводя стыдливый взгляд куда-то в сторону. — Я никогда не целовался…       Джон пристально посмотрел в раскрасневшееся лицо и, прежде чем примкнуть к чужим губам, шепнул прямо в них:       — Тогда настало моё время тебя учить.