Под шерстяным одеялом

в твоей спальне солнца всегда было чуточку больше, чем в Африке       Да. Такие воспоминания заставляют краешки моих губ неумолимо ползти вверх, когда бы первые ни забрели в голову. Ни одна из моих спален – а я бывший монарх с личной резиденцией, между прочим! – не стояла по размеру площади и количеству льющегося отовсюду света и рядом со спальней Видимо Пересекающего Попытки И Вспоминать О Своём Управлении Погодой, сэра Лонли-Локли. Конечно, его место отдохновения (и я не про стол в кабинете Ордена) никогда не стремилось поглотить пространство стадиона, чем любил заниматься бывший домашний кабинет в бывшем же доме.       Я не имел ничего против подобной обстановки в спальне. Это не то, о чём сожалеешь, просыпаясь там, где или неподалёку, или совсем рядом есть личная-бывшая Истина. нежности больше, чем в той шоколадке с лиловой коровой.       Эта дурацкая реклама из "моего" мира, Мира Паука. Никакая сыгранная, даже самыми лучшими актёрами, нежность не будет наравне с тем, что дарит утренняя цепочка поцелуев от уха до лба и чашка камры рядом с подушкой – всего этого, полученного от Великого Магистра лично. Ни один, уж простите, шоколад не сравнится со сладостью, которую дарят неспешные, отнюдь не от удержания, а от умиротворения поцелуи под тёплым одеялом. Где рано или поздно, благодаря мне, конечно же, всякое утро всё же оказывается Шурф. Неизбежно после "длительной" и "упорной" борьбы, в которой упрямство противостоит соблазну, а желание побурчать о, несомненно, важных делах – мягкому, как густой туман, почти мурчаще-пушистому мне. Магистр Занудствующего и Единственного делает вид, что очень неохотно и вынужденно, просто из-за того, что я не отстану, залезает ко мне. А я делают вид, что верю ему, сожалею и совсем не использую запрещённые приёмы, каковым сам по себе, по сути, и являюсь. Воспоминания, воспоминания... я закрываю глаза и стою на твоем пороге. ну здравствуй... - Ну здравствуй.       Я так и не понял, кто в тот миг сказал это. Интонация передавала чувства обоих, что, учитывая все ниточки и откровенные бечёвки, нас связывающие (от Обмена Ульвиара до всего остального), абсолютно не удивительно.       Я попытался улыбнуться. Я хотел, чтобы этот момент был достаточно (хотя бы) лёгок для нас. Я же ветер, да? Значит, пора не удивляться, если поток меня снова несёт... Все об этом знают... Я же хотел... Я так хотел, чтобы ты тогда ненадолго забылся, хоть и убил бы меня, вероятно, в том случае, но ты читаешь меня так открыто, как любимую книгу раз за разом, поглаживая корешок, а я так и не (хочу) могу ничего сделать с этим ты - это детские сказки. ты - ожидание праздника в пластиковых коронах. это все, что я помню. это все, что я сохраню о тебе в своей памяти.       Я прощаюсь с тобой, только что сказав "Здравствуй". Я пришёл к тебе поздороваться, чтобы попрощаться. Вспомнить всё, чтобы забыть. И мне жаль. извини, что тебе от меня ничего не останется,       Моё сердце и так всё это время было с тобой. Я бы отдал тебе всё, но я же знаю. Тебе или что-то абсолютно не нужно, или нужно. А себя в этот раз я оставить ни тебе, ни себе не смогу. кроме вывихов психики и шестнадцати шрамов по пьяни в той глупой игре, когда ты поёшь и ножом протыкаешь стол в расстояниях между своими чудеснейшими, самыми прекрасными, тонкими, сильными и (лонли-)ломкими пальцами. я ловлю на себе твой любящий взгляд раз за разом, украдкой, как это было в самом начале, когда даже тебе было труднее, чем обычно хотя бы мысленно оторваться от меня, а за себя я и говорить не осмелюсь. и тут же промахиваюсь. Промахиваюсь затем раз за разом, больше никакие закрытые глаза и двери в Хумгат не работают для меня. Только твой взгляд и ты, только, только... Желания Вершителя исполняются рано или поздно, так или иначе. Ho кто сказал, что я хочу. - не смотри на меня. ответь, зачем ты так смотришь? за что ты так меня ранишь? мы едем в травмпункт, чтобы вытащить хотя бы не меч нож, застрявший в моей гортани.