Slightly mad

Я буду рядом, неподвижен... Ты даже не узнаешь, что я здесь!

       Прежде чем они оказываются в квартире, странная просьба катается по языку Азирафаэля туда-сюда в попытках быть произнесенной. Он из последних сил умалчивает, из последних сил кусает кончик языка, кидая взгляды на друга. Друг не поддается на провокацию и смотрит в упор, с усмешкой, с искрой в глазах цвета огня. Кроули зарывается в ворох своих мыслей и копошится с усердием молчащего Азирафаэля в грязи своей души, не отводя взгляда от морщинки между чужих бровей. Прежде чем шагнуть на порог, он задыхается в своих словах и мыслях на ровне с Ангелом. Шаг за шагом, ближе к двери, улыбка Кроули скользит по губам, не спеша становиться извечной ядовитой (столь смертоносной, что и его клыки) усмешкой.

Ты ничего не заподозришь, Но я подкрадусь к твоему сердцу. Ты не в силах от меня избавиться

      Правда, они с Кроули уже не в тех потугах здоровой (в формате ангел-демон, конечно же) дружбы. Они на том этапе, когда дружба рассыпается, когда она выгорает и пеплом осыпается на дно, либо растворяясь, либо превращаясь в грязь. Она стремительно ускользает, как песок сквозь пальцы, но самые мелкие и цепкие частички все еще остаются в складках ладоней: попытки сохранить отношения в рамках, к которым они и так шли шесть тысяч лет, тщетны. Дальше песок станет стеклом, которое каждый из них с должным аппетитом жует день ото дня, в огромных количествах, в попытках остаться друзьями. Потом это стекло осыпается и не плавится, а горит и тлеет. И каждый из них терпит крушение (или же взлет?). Потому что чёртов Кроули берет его, Азирафаэля, за руку в автобусе, потому что все тот же чертов Кроули зовет Азирафаэля к себе домой (и это не говоря о том, что он, Демон, оплакивал исчезновение Ангела).       Квартира Кроули кажется огромной и пустынной для Азирафаэля, когда тот заходит неловко в коридор, пытаясь шутить. Кроули чувствует запах серы и понимает почву той самой неловкости. Он ощущает себя как никогда грязным и щелкает пальцами в надежде на то, что вместе с лужей из вспенившейся и загустевшей плоти и святой воды уйдет этот тошнотворный запах. Почему-то не хочется знакомить Азирафаэля с Адом, хотя в свете последних событий это кажется абсолютно неизбежным. Но сейчас Кроули может освободить его от этого зрелища. И от мысли об Азирафаэле среди пузырящихся и вечно скользких стен, среди ауры тошнотворного запаха, ему самому становится дурно. Он не помнит, чтобы поклялся самому себе защищать Ангела от Ада, но это выходит так естественно, так правильно.

Я чувствую себя как дома Среди хитросплетений и лжи. Я обучаюсь всем твоим уловкам

      Азирафаэль старается не морщиться, чтобы не обидеть хозяина квартиры, и следует за приглашающим жестом Кроули. Неловкость можно было бы резать ножом, если бы никто из них не думал сейчас об абсолютно других вещах. Таких, как, например, возможность коснуться друг друга еще раз, зудящая под кожей. Желание оказаться вновь в автобусе совершенно пьяными и безрассудными со сцепленными руками, в слепом страхе перед будущим, плечо к плечу, рядом, готовыми в любой момент защитить друг друга. Никогда осознание одной стороны еще не было столь близко, столь осязаемо и столь недосягаемо. Их умение трезветь — Божий Дар и Адское Проклятие в одном флаконе. Азирафаэль зажмуривается и трясет кудрями, легко проходит мимо двери, ведущей в Филиал Эдема под руководством Дьявола во плоти — сад имени Энтони Дж Кроули.       Кроули снимает пиджак, сминает ткань и отбрасывает в сторону, не глядя, когда оказывается в просторной комнате. Слишком громко для гулкой тишины, щелкнув пальцами (о, Демоническое чудо!), чтобы чертова дорогая шмотка оказалась на нужной вешалке в шкафу, он идет, стараясь не оборачиваться в сторону Азирафаэля. Очки едва заметным легким взмахом руки, по причине того же чуда, оказываются на столе в кабинете. Сам же Кроули бессильно падает на диван, потирая глаза. Он дерьмовый хозяин дома, просто потому, что Азирафаэль подпирает собой стену чуть левее дверного проема. Он дерьмовый хозяин, отвратительный друг. А его сердце заходится галопом, пока кончик языка зажат между зубами. Человеческая мышца ударяется о человеческие ребра слишком быстро, слишком звучно, чтобы сделать хоть что-то. Но мысли бегут неукротимо вперед, обгоняя сердце. Язык едва ворочается, когда Кроули облизывается, тщательно выверяя слова в своей голове, готовится бросить их небрежно, отводя сосредоточенный взгляд в сторону. Каждый нерв натягивается струной, язык словно присыхает к нёбу.

Могу болью пронзить твою душу!

      — Присаживайся, — не глядя и, наконец, собравшись с силами, кивает Кроули в сторону кровати. Ему резко хочется протяжно взвыть и свернуться кольцами между диванных подушек. В его душе взрываются планеты и сотней осколков впиваются в тело, словно в первый раз. Подушечки пальцев чешутся от застрявшего в них стекла. Оно повсюду, но самый большой кусок готовится вонзиться в сердце, выгоняя последними судорогами каждую каплю крови из трепещущей мышцы по узким сосудам.       Азирафаэль чувствует самую сильную неловкость за все то, время, что пробыл на Земле. Он чувствует себя слишком грязным, и давится своим хриплым голосом, прежде чем понимает, что озвучил свои мысли. Его голос отдается снова и снова, словно заевшая пластинка, потому что непозволительно для Ангела произносить такое. Но ему и вряд ли позволительно находиться в логове врага в качестве гостя. Кроули поднимает на него взгляд и чувствует, как человеческое сердце в очередной раз гулко ухает внизу живота, ища убежище там. Снова и снова, оно громко бьется. Кроули тяжело выдыхает, сглатывая вязкую и горькую, от количества «не-выпитого» алкоголя ранее, слюну. Он опускает голову, встряхивая, тем же движением, что и Азирафаэль, когда вошел в его квартиру, короткими волосами. Взгляд скользит по полу, и он, Кроули, чувствует, как Азирафаэль пристально следит за действом на сцене театра одного актера.       Азирафаэль же в свою очередь крепко сжимает свою ладонь в ладони и слышит как пузырьки воздуха между сухожилиями скользят с щелчком, переходящим в скрип и едва заметным хрустом. В тишине этот многогранный, известный буквально каждому (и раздражающий большую часть Вселенной), звук висит противным эхом. Ангел не может оторвать взгляда от языков пламени на кончиках чужих волос, в темноте они режущейся болью отдаются на сетчатке глаз. Азирафаэь жадно тянет воздух, не зная, что сказать, в попытках поймать чужой взгляд. В голове на удивление пусто, и даже одной одинокой мысли на задворках не предвидится.

Я заставлю тебя страдать... Этот ад, что ты поселил во мне

      Кроули ужасно негостеприимный хозяин, он знает-знает-знает, прекратите его осуждать, о, кто угодно! Он рывком поднимается и подходит к Азирафаэлю. Вместо привычной грации и элегантного похуизма его движения сейчас, в эту минуту, в этом месте, кажутся такими резкими и грубыми. Кроули напряжен, он чувствует себя чертовой резонирующей струной в каком-то старом, расстроенном музыкальном инструменте. Коим он, пожалуй, и является. В руках Ада, в руках Всевышней, в крепко сжатых пальцах Азирафаэля поверх его ладони. Его собственная кожа горит, как не горела никогда, даже при падении. Кроули криво улыбается и пальцами другой руки отстраняет плечо Азирафаэля от стены, борясь со всеми: с Адом, с Раем, с собой, в желании стянуть белый плащ и коснуться губами ткани жилетки, пылающей чужим жаром.       — Гостеприимность не мой конёк, пойдем, я покажу тебе ванную комнату и кухню. — Слова выходят слишком нервными, Кроули поражается себе, до последнего стараясь сохранять маску равнодушия, мысленно бьет себя по рукам, по лицу, кусает самый кончик раздвоенного языка — то один, то другой.       Квартира вновь кажется Азирафаэлю бесконечной. Он и не обращает внимание на лабиринты серых стен, вместо этого вновь цепляясь за возможность обдумать все тот же вопрос, что терзал его с момента, как он переступил порог чужого дома. Азирафаэль чувствует, как крылья сковывает тяжесть, как пальцы едва дрожат - такого он не испытывал даже перед лицом Сатаны. Азирафаэль просто идет за Кроули, сняв, наконец, свой плащ и перекинув через предплечье. Он может простить себе эту небрежность сегодня. И может простить Кроули его развязность, если он еще раз, хотя бы раз, коснется плеча Азирафаэля.

Я буду здесь, Когда ты будешь думать, что ты совсем один. Просачиваясь через трещины

      Кроули распахивает дверь в темную и достаточно просторную (для обычного человека) ванную комнату, освещенную желтыми плафонами вдоль каждой стены. Азирафаэль улыбается, чуть проходя вперед, и Кроули материализует перед ним в своих руках несколько кипельно белых полотенец, под стать гостю. Кожа Кроули кажется еще более темной в таком свете и при таком контрасте. Азирафаэль смущенно отступает и тупит взгляд в пол, вновь чувствуя, как язык становится ватным. Сердце Кроули пропускает пару ударов и вновь заходится в глухой чечетке где-то на уровне желудка. Он хочет зарычать о том, как ему надоела эта глупая игрушка человеческого организма, но слова оседают в горле, когда Кроули наконец может контролировать хоть немного свое тело.       — Все в порядке, Ангел? — собственная небрежность колет Кроули язык, и Азирафаэль дергается.       — Как ты здесь чистишь крылья? — Кроули чувствует, как между его ребер воткнули нож и провернули рукоятку, с хлюпающим звуком проскребая лезвием по костям.

Моя любовь - твоя Напасть... И я не отпущу тебя

      Ему очень хочется сказать, что он даже не знал о существовании этой комнаты, потому что у него есть маленький, метр на метр, душ. Ему хочется сказать что угодно, но Кроули не умеет врать Азирафаэлю. Потому что он не хочет вновь быть в той западне, отскребая копоть и сажу со своих крыльев, для осознания того, кто он такой. Он не хочет врать самому дорогому существу во всей Вселенной. Он не хочет врать Ангелу, который является всей Вселенной Кроули.

Пока не сломлю тебя!

      — Я понимаю, что это ужасно некрасиво с моей стороны, — Азирафаэль не знает, как перестать мяться, как перестать нести чушь. Все, что он хочет сейчас — взять Кроули за руку и отпустить свои эмоции и чувства. Ему хочется увидеть чужую расслабленную улыбку. Он хочет так много сказать, но вместо этого его крылья материализуются с глухим хлопком, образуя вихрь пыли в воздухе.       Кроули со свистом втягивает воздух, понимая, что это больше похоже на шипение и отходит в сторону, щелчком пальцев расширяя пространство комнаты, потому что крылья упираются в потолок и стены. В желтом свете они кажутся такими белыми. И лишь свет, который добавляет Азирафаэль, оголяет следы грязи между перьев.

Теперь я тяжкий груз, Который ты не в силах вынести! Я заставлю тебя это увидеть!

      Кроули сдавленно мычит от понимания того, что Азирафаэль раскрыл свои крылья, потратив уйму сил на то, чтобы сделать их незаметными. Он защищал людей и его, гребаного Демона (так вот почему булыжник не прилетел Кроули в лицо!), когда Сатана явил себя миру. Чёртов Ангел до чёртова мозга костей. Кроули сдавленно стонет, и по его телу проходит приятная дрожь, которую на поле боя он, дурак-дурак-дурак, связал с появлением Сатаны.       Когда осознание врывается в его голову, он чувствует сотни мурашек под кожей. Кроули бессильно падает на колени, в его груди вздымается пожар, и шею сдавливает когтистая рука: он задыхается, опуская стопку полотенец на свои бедра, и проводит по перьям дрожащими кончиками пальцев, боясь навредить. Его жестоко хлещет по лицу осознание того, что Азирафаэль перед ним раскрыл все карты. Кроули знает, о чем его просят, и знает, что это самая личная, буквально интимная, вещь на всем свете. Он видит одно сломанное и едва сдерживает себя от того, чтобы утробно зарычать, со всей яростью, что бушует при виде неестественной формы пера. Так же, как и сдерживает в себе желание прильнуть губами к белому пуху. Кроули жадно смотрит на аккуратные изгибы и хочет спрятаться в объятиях Азирафаэля. Он хочет быть в этом тепле и спокойствии, что каждый раз нежно укрывает и разрывает его изнутри на мелкие кусочки. Кроули хочет драться с каждым, кто посягнет на его зону комфорта, он хочет драться со всеми за то небольшое сломанное перо на самом кончике крыльев. Он чуть сдерживает себя от порыва поцеловать несколько перьев между своими пальцами, лишь вскидывает голову, встречаясь со смущенным взглядом. Щеки Азирафаэля горят, и он осекается, разворачиваясь, осторожно выскальзывает перьями из чужих пальцев, чтобы через мгновение укрыть Кроули вновь, даря ощущение всеобъемлющего счастья.       — Могу я, — почти одновременно начинают они, вдыхая глубоко и выдыхая каждое слово, рвано, — попросить тебя, — срывается на шепот Азирафаэль, его крылья едва подрагивают, а взгляд становится отрешенным. Он собирается с мыслями, собирает свою волю в кулак, пусть и последние слова остаются комом в горле.       Кроули вновь поднимает подбородок вверх, не желая вставать. Смотрит на Азирафаэля через рыжую пелену своих спутавшихся волос и тянется руками к кистям Ангела не то в мольбе, не то в попытках утянуть его за собой на самое дно, к горе грязи, осевшей на чужих крыльях.       — Не мог бы ты помочь мне с ними? — наконец решается Азирафаэль, и его слова больше похожи на какую-то нелепую скороговорку, а шепот кажется слишком громким для тишины, в которой лишь слышен шелест крыльев. Перья дрожат, белый пух едва заметно мечется в воздухе. Азирафаэль готовится снова выдавить из себя хоть слово, сам не зная для чего.       Кроули, с едва заметной улыбкой, одним движением встает и щелчком пальцев включает воду, другой рукой бережно поддерживает полотенца. Он чувствует, как по его коже бегут сотни, тысячи мурашек, и собственный голос готов сорваться, потому он молчит. Молчит и смотрит так жадно на чужую фигуру. В голове звенит пустота, лишь иногда сменяясь шорохом чужих крыльев, в теле не унимается совершенно дикая дрожь. Кроули знает, как чистить перья, Кроули знает, как вернуть в их лучшее состояние. Потому что сотни раз делал это сам, в попытках отчистить свои крылья от сажи и копоти.       — Раздевайся, — ухмылка растекается по лицу Кроули медленно, одно неточное движение - и она станет трепетной улыбкой, как долгие секунды назад.       Ему не терпится опуститься рядом и зарыться пальцами между перьев, прикасаясь к щекочущему пуху и чувствуя тепло и Благодать. Он хочет утонуть в своей отчаянной любви к Азирафаэлю окончательно (отрицать существование своих чувств к ангелу Кроули перестал к четвертой сотне лет их знакомства). Пальцы Кроули нервно подрагивают, а мысли роятся в голове хаотичными вихрями, вспыхивают огнем и растворяются пеплом. Необъяснимый, невыразимый трепет рвет его сердце, топит и возносит к небесам, цвета ангельских глаз.

Ты никогда не узнаешь, что ранило тебя, Не увидишь, как я приближаюсь!..

      Азирафаэль напуган. Боясь взглянуть в глаза Кроули и утонуть в чужих чувствах, он снимает с себя одежду мучительно долгие мгновения. Стесняется собственной наготы и прячется за пышными перьями. Его крылья отливают пеплом и пылью, и он стесняется той грязи, запах которой застрял в пуху. Азирафаэль чувствует себя сплошным оголенным нервом и потому стремительно оказывается в ванной, нагибаясь над коленями. В большей степени, чтобы вода попала на перья, безусловно. Он не замечает, как пепел серебрится драгоценным металлом, отливает жемчужным блеском на участках, пострадавших чуть меньше. Как и не замечает чужого восхищенного взгляда.       Кроули опускается вновь к крыльям, когда Азирафаэль наконец, преодолев смущение, забирается в теплую ванну. Он со всем трепетом, скопившимся за сотни, тысячи лет в его жилах, касается чувствительной кожи на лопатках, вблизи перьев. Сердце отгоняет эти чувства и вновь пропускает через себя, через каждую клетку, через каждый клапан, превращая в чистую и неподдельную любовь, на которую способен был только Кроули, только по отношению к ангелу, покрытому краской смущения до самых лопаток. Кроули растирает нежную пену, образовавшуюся благодаря небольшому демоническому чуду, от самого основания крыльев, аккуратно исследуя подушечками пальцев хрупкие перья, считая каждое. Одно аккуратно прижимается к другому, идеально дополняют друг друга, они выглядят просто идеально, когда пена становится грязной. Когда руки Кроули по локоть в мутной воде с легкими мыльными разводами. Впрочем, ему не привыкать. Вода и пена стекают по запястьям, образуя грязные лужи у бортов ванной и у джинсов на ногах, пачкая и разглаживая по коже и так идеально сидящую черную ткань. Кроули сосредоточен на своем деле так, что кончик его языка оказывается зажат между губами, он почти не моргает и редко дышит, промывая каждое перо на чужих крыльях. Он вершит искусство, он реставрирует лучшее творение Бога. «Спасибо», хочется прошептать ему, но он лишь сипит и чувствует, как из самого темного закоулка выбирается что-то такой силы, кажется, неподвластной самому Сатане или сыну его Антихристу.

Я заставлю тебя страдать. Этот ад, что ты поселил во мне.

      Кроули убирает воду, и маленькое демоническое чудо делает крылья Азирафаэля абсолютно сухими и такими чистыми. Но что-то не дает ему и сдавленно усмехнуться. Что-то, что заставляет Кроули прижаться между крыльев, к лопаткам Азирафаэля, что-то, что обжигает слезами его демонические щеки сильнее, чем святая вода. Поднимается по жилам и топит Титаник его ежегодных, ежедневных, ежечасных усилий за сотые доли секунд.

Я внутри тебя, Искуситель внутри

      Азирафаэль вздрагивает под горячими губами самого холодного творения огня. Кроули бросает между волнами мыслей, и он чувствует, как с каждой секундой все глубже идет ко дну. Чувствует, как горят и зудят его пальцы без прикосновений к Азирафаэлю, чувствует свои слезы на чужой коже и осознает в полной мере, что лучший друг теперь может покинуть его навсегда. Он слышит шумный вздох и видит, как дрожат перья и спина, видит и не может оторваться от созерцания чужой бледной кожи, на которой только что запечатлел поцелуй. И этот поцелуй вместе с каплями слез кажется еще более интимным, нежели действо до него. Он готов раствориться и исчезнуть на месте от горячих приливов суетливых мыслей, готов закричать от того, как все резко пошло в целое никуда, ровно до тех пор, пока Азирафаэль не выпрямляется и не тянется крыльями, накрывая Кроули. Шелест едва различим, но Кроули видит, как тяжелые теперь-идеально-белые перья ложатся на его плечи и окутывают самым теплым покрывалом его дрожащее тело, в момент успокаивая. Он сидит и, прикрыв глаза, начинает едва дышать только для того, чтобы почувствовать запах Азирафаэля вместо пыли и огня. Его запах и блаженное расслабление в каждой мышце.       Азирафаэль едва улыбается, когда чувствует тяжесть воды и касание чужих пальцев, впадая в потрясающий транс. И поцелуй становится неотъемлемой частью его кожи, его сущности, потому что Азирафаэль готов поклясться — пальцы Кроули чувствуются как сотни таких поцелуев, проникающих под перья, под кожу, в кровь, как самый необходимый элемент, без которого жизнь никогда не имела смысла. Никогда эта самая жизнь не была такой важной. При помощи того же чуда, каким Кроули высушил его крылья, Азирафаэль убирает воду из ванной и одевается, не шевелясь, давая Кроули то тепло, которое так необходимо ему, которое ранее получил от него сам. Лишь на мгновения выводя Демона из блаженной неги, чтобы повернуться лицом, сесть напротив, на влажный пол, и утонуть в чужих чувствах. Задохнуться на двоих. Азирафаэль вновь выпускает крылья, восхищаясь работой тонких, ловких, изящных пальцев Кроули, укрывает их двоих, касаясь чужого лба своим, в самый темный кокон. Он не знает, как выразить пожар, полыхающий в его груди, он не хочет знать, как тушить пламя цвета зажмуренных сейчас глаз напротив. Абсолютное доверие движет Азирафаэлем сейчас, как и абсолютная, всепоглощающая любовь. Он только берет чужие пальцы в свои ладони, нащупывая в кромешной темноте, целует костяшки. И шепчет едва заметное «спасибо» в губы напротив, прежде чем вернуть один из сотни поцелуев, не замечая, как собственный страх, прихватив чужую дрожь, растворяется в огне, и пепел тонет в самом соленом и самом глубоком водоеме Вселенной.       В этот момент Кроули понимает, что его лучший друг с самыми нежными поцелуями остается с ним навсегда.