Путь домой

В аэропорту Баки говорит, что у него не было отпуска уже семьдесят лет, и что он, вообще-то, не помнит даже, что это такое. А потом, глядя на замершее лицо Стива, сам же смеётся над своей шуткой. Его волосы всё ещё длинные. Не такие, как в Ваканде, но достаточной длины, чтоб если что завесить лицо и отгородиться, и он продолжает пользоваться этим. Иногда подобное даже хорошо — люди не смотрят на них ни в очереди на посадку, ни в самолёте, а потому не узнают. Планирование этой поездки занимает четыре месяца, и держится, собственно, на чистом упрямстве со всем количеством документов, которые приходится готовить для вылета. Ради себя Стив бы не стал — давить на Фьюри, напоминая обо всех срочных миссиях и готовности работать без выходных — такое себе удовольствие. Но ради Баки это даже приятно: обдумывать мелочи, получать разрешения и паковать вещи. Они не берут с собой много, почти военный минимум: на каждого по рюкзаку да папка с документами и выписками от врачей для вывоза препаратов. За двенадцать часов полета они успевают прослушать все хиты тридцатых и сороковых, которые Тони загрузил в телефон Стива, трижды поесть и один раз поругаться из-за набросков в скетчбуке. Баки говорит, что не выглядит таким сахарным лапочкой, Стив отвечает, что тот не видит себя со стороны, особенно во время терапии со служебными собаками, и следующие полчаса они перекидываются колкостями и пихаются локтями. Иногда Баки абсолютно невыносим, и это просто прекрасно. Наконец, извозившись в кресле и насмотревшись в иллюминатор, он засыпает на шестом часу пути. Его собранные в хвостик волосы слегка завиваются на концах, голова опущена почти к подлокотнику, покоится на предплечье металлической руки — и Стив мстительно делает еще один набросок, чтоб показать его позже. Рядом с Баки он будто снова просто мальчишка из бедных районов в висящей на плечах одежде. — Раз уж мы всё равно будем в Европе, — говорит Баки, когда они еще только обдумывают маршрут дома, — есть смысл отдать дань тем, кто был до нас. И Стив соглашается с ним. Сколько людей было до, и сколько ещё будет после, держащих в руках оружие, прячущихся в окопах под дождём — кто знает. Так они решают остановиться во Франции. Это первая часть их пути.

***

Погода промозглая, с неба капает, будто вот-вот пойдет полноценный дождь, но так и не может разродиться. На протяжении всего четырехчасового наземного пути им не встречается ни одна надпись, продублированная на английском, будто глобализации, сбившей Стива с ног после пробуждения, тут так и не случилось. В этом вся Республика — гордая и независимая даже в мелочах. Где-то на дороге из Страсбурга, в котором приземляется самолет, до Вердена они останавливаются на заправке выпить кофе - горячий, почти обжигающий язык, и съесть два круассана с посыпкой из орехов. Стив наливает в стакан Баки холодного молока из общего молочника — автоматически, просто потому что Баки не терпит горячего, — и отпивая тот улыбается своими огромными голубыми глазами. Кофе, даже самый дрянной, приятно согревает изнутри, вспоминается такая же промозглая осень в Англии и чай, который хохотушка Люси разливала в алюминиевые кружки из огромной кастрюли, улыбаясь аккуратно накрашенными красной помадой губами. Баки называл ее «медсестричка» и норовил, забирая кружку, задеть своими пальцами ее тонкую ручку. А однажды Стив застал их целующимися в закутке коридора. В своем репертуаре вне зависимости от обстоятельств — таким был Баки. Хохотушка Люси сейчас, наверно, совсем древняя старушка, если все еще жива. А может, она и конца войны не увидела, как знать.

***

На подъездах к мемориалу неожиданно много машин. Люди стоят под накрапывающим дождем и двигаются к зданию Оссуария в форме высокой стеллы, торжественные и печальные. Некоторые ведут за собой или несут на руках детей, жестикулируют, отвечая на их вопросы. Под зонтами и без зонтов, в капюшонах и обнажающие голову в знак почтения и памяти. Семьи везут перед собой ветеранов в креслах на колесиках, и Баки, заметив это, ехидно ухмыляется и называет Стива старой развалиной, предлагая найти и ему такое. — Я младше, чем ты, — отзывается Стив. Баки хмыкает, склоняя голову набок, придвигается к его уху близко-близко, так, что Стив замирает: — Даже в этом мне проиграл, — и скалит белые зубы. Форт Дуомон сырой и темный, каменные глыбы, из которых построены стены, шершавые, и в некоторых местах с потолка свисают наросшие за целый век тонкие соляные сталактиты. Пока экскурсовод рассказывает о казармах и техническом оснащении, называет цифры и наименования, перед глазами у Стива встают окопы и свистящий звук падающих с неба снарядов. Картинки войны, произошедшей через недолгие двадцать лет после того, как форт использовали в последний раз. Потом их ведут тропой, с которой нельзя сходить (никто не знает, сколько неразорвавшихся мин лежит в земле), и тогда Стиву вдруг вспоминается Дернье. — Тоже думаешь о Жаке? — шепчет Баки, глубже засовывая руки в карманы, и продолжает, когда Стив кивает, — вот у кого глаз был на такие вещи, ну что за сукин сын. — И внезапно становится похож на самого себя из той зимы сорок четвёртого. Винтовка за плечом, новая шинель, подходящая ему идеально, сосредоточенная морщинка между бровей. — Да, — протягивает Стив, нагибаясь и поднимая осколок с тропинки, на что экскурсовод изгибает бровь, но потом кивает, разрешая, — упокой Господь его душу. Они возвращаются к Оссуарию и посещают церковь при нём, не молятся — просто сидят в последнем ряду и молчат. Война быстро приучает молчать.

***

Остановка в Аццано — то, что хочет сделать Стив. Своеобразная память о ревущих, о Пегги и о Говарде. Странно быть единственными, кто воевал с ними так давно, но в последнее время происходит столько всего странного, что это ощущение даже привычное, почти медитативное. Стиву интересно, кажется ли Баки тоже, будто всё произошло вчера, но он об этом не спрашивает. Просто не уверен, что хочет услышать ответ. Город залит солнцем, хотя уже осень, и с утра прохладно. Они целый день гуляют по улочкам, осматриваясь, и Баки курит одну за одной, выпуская дым вверх, точно так же, как курил почти три четверти века назад. Тогда он носил в нагрудном кармане Marlboro c красной полоской вокруг фильтра, чтоб угощать девчонок, и от него постоянно пахло ими, и Морита смеялся над этим. Потом Стив тоже начал их курить — украдкой — когда удавалось достать, и этот запах въелся в его память. Он пытался найти такие же в новой жизни, но они пахли иначе и совсем не расслабляли. О том, что расслабляли Стива не женские Marlboro, а Баки, выпускающий их дым, он узнал намного позже. Они выходят в жилой район с невысокими домиками, расположенный на пригорке, и тот щурит глаза, чуть склоняя голову. — Кажется, вон там у меня была лёжка, когда они подошли. — Ты помнишь, как вас взяли? — спрашивает Стив. Баки ведет плечом, будто стряхивая с себя что-то, что мешает спокойно двигаться. — Да, — отвечает, наконец, — помню. Как брали помню. Взрывы, горящая земля. Дум-Дум сказал, узкоглазого убьют первым, и мы пытались запрятать его, Джима, но за ним всё равно пришли. Уже там, — он указывает сигаретой куда-то в сторону Австрийской границы. — А в итоге забрали тебя. — Я заорал им в лицо, что у меня бабушка цыганка. Стив смотрит на него короткий миг, в шоке и смятении, а потом начинает смеяться, хотя, видит Бог, ничего смешного в этой ситуации нет. — И это я ходячая проблема, — выдавливает он, наконец, из себя, глядя, как Баки ухмыляется уголком рта. Они не говорят о том, что происходило на металлическом столе в том лагере на границе. Больные глаза Баки, его покрытый испариной лоб, отчаянная худоба и легкость его тела до сих пор иногда снятся Стиву в самых душных кошмарах, в которых он всегда опаздывает на мгновение. На войне такие снились ему каждую ночь. Всего понемногу, хорошо, что они могут говорить хотя бы об этом, и Стив чувствует — просто знает — что Баки благодарен ему. Это вторая часть их пути: дорога до войны, в которую они бросились друг за другом очертя голову, и из которой вышли вместе только спустя семь десятков лет.

***

Когда Стив спрашивает Баки, куда бы он хотел отправиться, чтобы просто отвлечься и отдохнуть, тот сначала долго молчит. Думает, слегка покусывая губу, перекатывая по столу крупную сливу, и вдруг смотрит на неё очень пристально. Стив уже хочет предложить море: любой курорт юга Франции или даже Сицилию, Лиссабон; лежать в тени, ни о чём не думать. Но Баки внезапно нарушает молчание: — Румыния. Я бы съездил туда.

***

Они берут машину прямо на вокзале и первую половину дня осматривают достопримечательности. Дворец Кантакузино и Атенеум — в музее Стив наблюдает за тем, с какой осторожностью Баки двигается, и у него сжимается сердце от воспоминания о том, как Баки обожал чинить и собирать сломанное еще тогда, в прошлой жизни. И как его заставляли разрушать раз за разом после. Потом они обедают в небольшом кафе чуть поодаль от центра — просто хорошо проводят время, пока не начинает вечереть, и Баки не говорит, что знает одно место в провинции, где можно спрятаться. Не уточняет, от кого именно, и Стив не спрашивает, очень хорошо понимая это желание исчезнуть вообще со всех радаров. Становится прохладно и совсем темно, пока они закупают продукты и воду в количестве, которого бы хватило семье из шести человек, загружают всё в багажник и выезжают на просёлочную дорогу. Баки ведёт мягко, останавливается только раз, заметив буксующую машину, — помогает и перебрасывается с водителем парой слов на румынском. Это странно, но почему-то именно здесь, изломанный и перекроенный, он выглядит на своем месте. Сливается с толпой — обычный парень, один из многих. Мысль неприятно царапает Стива, и он отгоняет ее от себя поспешнее, чем хотелось бы, чтоб назвать ее незначимой. Они потом обязательно с этим разберутся. Мотель находится где-то на пути из Бухареста в Констанцу. Двухэтажное здание, всего шесть комнат: три на двоих и три одиночные, и здесь шанс, что человека с металлическим протезом узнают, на порядок меньше, чем в самом городе. Особенно если учесть, что фотографии этого человека в свое время пестрили со всех экранов. Румыния будто застряла в конце восьмидесятых где-то в Советском Союзе. Это даже хорошо, думает Стив — краем глаза ухватить время, которое они пропустили. Им достается комната на втором этаже, небольшая, но опрятная: две кровати, застеленные уродливыми жёлтыми пледами, слегка мигающий ночник, маленький холодильник с надписью «Север» на русском, при виде которого Баки сводит брови на короткий миг, но потом оборачивается к Стиву и снова возвращается. — Добро пожаловать в коммунизм, — говорит он и бросает свой рюкзак на кровать. Его улыбка кривая, уголки губ изгибаются кверху на свой особенный манер. Стив знает эту улыбку, она означает, что всё наладится, и ему внезапно очень хочется в это верить. Они заполняют холодильник и по-очереди принимают душ. Напор несильный, но зато вода тёплая и чистая, а они оба привыкли довольствоваться гораздо меньшими благами в гораздо худших условиях, и когда Стив выходит из ванной, то видит, как Баки чуть отжимает отросшие волосы полотенцем — движение спокойное, неторопливое, в чём-то даже уверенное. Никакой нервозности, хотя Баки по привычке сидит сбоку от окна и со своего места видит сразу всю комнатку и ванную. Стив думает, вот оно. Третья часть их пути. Не поездка в Румынию, а вся оставшаяся после этого жизнь. Война на самом деле окончена. Не нужно ни от кого бежать и прятаться, постоянно быть начеку, вслушиваясь в ночную тишину, и единственная причина по которой они остановились в мотеле на проселочной дороге, а не в шикарном месте где-то в центре столицы, это просто их желание остаться инкогнито. Они в отпуске, думает Стив. Баки полностью реабилитирован и вытирает свои мокрые волосы серым полотенцем. На самом деле ничего к этому не ведёт. Абсолютно ничего. Нет щелчка тумблера или внезапного взгляда, или электричества, звенящего в воздухе. Даже когда у Стива не было ничего, у него был Баки, и то, как тот смотрит исподлобья теперь, осмысливая что-то своё, заматеревший, с толстыми жгутами шрамов, перечеркивающими левое плечо, не оставляет так уж много выбора. Прижаться лбом к его лбу, обхватить рукой шею кажется правильным. Единственно правильным и значимым на самом деле. Как в детстве, когда они оставались одни ночью, и как в нацистской Австрии, когда от взрыва где-то рядом дрожали небеса, и дезориентация была такой сильной, что единственным способом оставаться в сознании было ловить вдохи и выдохи друг друга. Баки смотрит на него, когда они наконец прерывают этот знакомый жест — с неожиданной нежностью и радостью, как смотрел плывущим взглядом, прикованный к столу и обколотый всякой дрянью, точно таким же взглядом из-под пушистых ресниц — и от этого желудок Стива скручивает в узел горечью, но ещё, гораздо, гораздо важнее, объясняет, для чего он выжил. — Это всё ещё ты, такой же дурак, — говорит Баки, его голос низкий, потому что теперь он чаще молчит, и тихий, потому что их лица так близко друг к другу. — Да, — просто отвечает Стив, — да, это я. Прикосновения слегка неуклюжи, и они жадные, короткие и жесткие до боли, до синяков, но Стив понимает даже слишком хорошо, что они означают. «Не бойся», и «этот путь был долгим», и очень тихое, на грани ощущений «мне тоже немного страшно сейчас». — Я с тобой до конца, — шепчет Стив, и Баки пихается, фыркая, и заваливает их обоих набок. — Пафосный придурок. — Научился, слушая, что ты говорил дамочкам. — Заткнись, ох, просто заткнись. Трогать Баки, нетерпеливого, закусывающего полную нижнюю губу, чтоб сдержать дурашливую улыбку счастливого человека, с заполошно бьющимся, живым сердцем (Господи, он жив, мы оба еще молоды, спасибо тебе, спасибо, Господи) ощущается как возвращение домой. Секс ничего не меняет. Для двух по-настоящему близких людей секс никогда ничего не меняет, эта истина внезапно накрывает Стива, когда уже ближе к рассвету Баки стонет — коротко и слегка растерянно, и выдыхает его имя: «Сти-ив, » — хрипло растягивая единственную гласную. Эта его привычка знакома тоже. Она возвращает их в ту ночь в декабре тридцать восьмого, в выкашливающий лёгкие, замёрзший Бруклин, когда Стив едва не умер, и Баки не спал всю ночь у его кровати, и иногда звал его по имени, боясь, что не получит ответа. Когда Стив вспоминает об этом — об этой ночи и обо всех других ночах до войны, об их юности, то отрывается от его живота, от напрягающихся в ответ на щекотное дыхание мышц, и прижимает к губам правую руку — самые кончики подрагивающих пальцев, живых и теплых. Просто целует их. И Баки гладит его по щеке коротко и до боли мягко. — Поедем домой, — выдыхает Стив ему в ладонь, прикрывая глаза, уставший, но какая же приятная эта усталость. — В Бруклин? — В Бруклин. — Да, — отвечает Баки, — да.