Некромант

— Ну, господин Вельвет, приступайте, — высокомерно бросает преподаватель, наконец-то отходя от гробов. Их на поляне за академией ровно тринадцать, и вообще непонятно, зачем магу-теоретику подымать зомби для зачёта теоретического курса некромантии. Двенадцать плюс один — ровно для группы соответственного факультета и одного лишнего, который слишком долго действовал на нервы конкретному преподавателю. — Можете выбрать любого. Уступки, сплошные уступки, потому что у всех «на особом счёту». Конечно, ведь «господин Вельвет» чуть ли не в каждой бочке затычка, любые прегрешения сходят ему с рук, правила для него не существуют, и вообще он такое большое исключение для всего и всех! Проглотив рвущееся рычание, Вельвет грубо и с ноги снёс крышку с первого гроба. За ней вторую, третью, пока не успокоился и не вспомнил, что так нельзя. Не перед трупами, не из-за труда тех, кто эти гробы сколотили, а просто нельзя поддаваться таким эмоциям — они разрушают. Основы мироздания. Следующую крышку снимал руками, пригнувшись и разглядывая открывшийся труп. Здесь, если подумать, их собрали разной свежести вплоть до почти разложившихся до состояния скелета. И разной «весовой категории», разного возраста, но все люди без исключений. Их было много, но Вельвет выбрал одного. Умер он, наверное, не больше полгода назад — плоть уже с червями и личинками, уже почти иссохшая и отвердевшая — все мягкие ткани давно разжижили и их поглотили земляные обитатели и переработали бактерии. Не самое приятное зрелище и не самый лучший выбор. Куда приятнее смотреть на более свежих или уже постарее, чтобы плоти почти не оставалось. И не смердят так. Хотя здесь уже плевать на запах — они все воняют. Кто сыром, кто дерьмом… Ещё у этого угадывались черты лица, совсем немного, но шрам от ожога сохранился. Вельвет сам не понимал, чем этот так привлёк, но остановился и оттащил его в сторону, давая возможность остальным некромантам разобрать гробы в соответствие с экзаменационными билетами. Преподаватель, вот необычно-то, молчал, и пока юные некроманты чертили круги силы, растащив гробы, только наблюдал за их исполнением. Вельвет ничего не чертил. Учитель говорил, что все эти символы и прочее — мусор. Да и сама теория правильной магии поддерживает такую истину — главное воля. Именно поэтому он собирает волю в кулак, приправляя её убойной дозой энергии, садится на колени перед трупом и, склонившись к самим губам, выдыхает приказ: — Встань. Вся правда магии, в которой любое действо несёт в себе силу, потому что наполнено волей. Если ты осознаёшь это и осознанно вкладываешь энергию, то и заклинания не нужны. Заклинаниями пользуются только слепцы. Некроманты шепчутся, а некоторые и восклицают: — Фу-у-у. Потому что им кажется, что тот целует труп. Потребовалось бы — пошёл бы и не на это. Живя среди такой вот немёртвой братии не один год, Вельвет их не боялся и не брезговал. Больше того, регулярно видел сны, в которых чувствовал в собственном теле копошение червей и уже даже не считал их кошмарами. Но голоса адептов стихают, стоит только трупу подняться и сесть в гробу. Молчание длится долго, ученики не верят, что можно поднять зомби так просто, без чтения заклинаний и рисования круга. Пока, наконец-то, самый прозорливый не замечает: — Там же нет привязок и контроля, он сорвётся! Халту-ура! Таких вот потом боевики упокаивают, пока всякие неумёхи балуются. Зерно истины в его словах имеется, да и в основном так и получается: самоучки специально или случайно цепляют силой парочку умертвий, скелетов и зомбаков, те, конечно же, бесконтрольные бродят и нападают на прохожих. Заступается за него почему-то преподаватель, бросая этак презренно: — В контроле господина Вельвета сомневаться не приходится, а вы бы своим занялись. Молодой некромант тихо рычит под нос, бормочет проклятья, но поворачивается к своему недорисованному кругу. — Вероятно, всё дело в самом мышлении, привитом с детства. Ваш учитель и правда был мастером, — продолжает развивать тему преподаватель и под конец своих слов подводит итог: — Зачёт сдан, можете быть свободны. С мертвецом делайте, что хотите. Вельвет кивает, принимая слова во внимание, и вообще-то хочет уже уйти, только не может бросить нового зверька здесь. Энергии в нём на несколько дней, а мастер всегда учил не выкидывать хороший материал. А этот именно хороший — просто создан для некромантии. Принимает в себя силу как губка воду, словно сам тянется к источнику, лучший слуга, какого только можно найти. Но бессмысленные куклы уже так надоели… — Имя тебе… — говорит Вельвет, присаживаясь и концентрируя столько силы, что она чувствуется металлическим привкусом на языке, прежде чем даровать то, что послужит главным толчком: — Шейн. Имя перекатывается на языке, вновь дыхание в сами губы, как убеждение — с выдохом передаётся и воля, мощь, магия. Выдох как главное магическое действо, вместо слова и взмаха, проявление и направление. И в глазах появляется осмысление, а плоть как-то малость восстанавливается. По крайней мере щека, которой касается, прежде чем сделать то, из-за чего особо слабонервных вывернет, упругая. А делает он самое простое, что только можно — прижимается к губам и выдыхает, наполняя лёгкие воздухом, накачивает их, пока мертвец не начинает двигаться, пытаться отстраниться. И издаёт первый звук, похожий на сдувающийся шар с хрипом. — Шейн, попробуй закричать, — просит, не приказывает. Это больше походит на инструкцию к действиям: — А-а-а! Мертвец смотрит на него словно с удивлением, хоть глаза и не восстановлены, хоть в них и полно мутной жижи. Из щеки вываливается червь, кто-то позади кричит, и зомби ему вторит: — О-о-о. Вельвет кривится и оборачивается к орущей, всё ещё удерживая своего мертвеца за щёки: — Это ты! Это вы все! Если тебе противно дотрагиваться до него, то как ты можешь касаться своей кожи?! Его очень задевает такое поведение, а девчонка в чёрной мантии вдруг испуганно смотрит на свои руки, трогает лицо и с криком убегает, заливаясь слезами. Это может стать целой моральной травмой, но кто идёт в некроманты с такой хрупкой душевной организацией?! Кто вообще лезет в магию, не принимая основного цикла рождения, распада и последующего возвращения в землю?! Больше никто не лезет к нему, хоть смотрит каждый, побросав свои недочерченные круги и недочитанные заклинания. Следят за всеми движениями и если и не одобряют — молчат, не кривятся. Видят, как он словно учит мертвеца дышать и издавать звуки, а следом — слова. — Скажи что-то, ты же должен помнить. Редко какие мертвецы сохраняют память о жизни — это неправильно. Как и старые имена — ничто не должно напоминать. Конечно, так идеально никогда не получается, что-то всё равно пересекается, но в обычных условиях это рождает максимум чувство повтора. Если это правило нарушить, мертвец начнёт отторгать свою смерть. Но язык, слова, основы жизнедеятельности: еда, питьё, вкусы — это обычно помнят. — Ше-эйн, — тянет своё имя, и Вельвет подтверждает: — Да, тебя зовут Шейн. От пальцев исходит едва заметное свечение, впитывающееся в медленно восстанавливающуюся кожу щёк. Теперь шрам виден ярче, руки плотнеют, на них нарастает плоть, а из пор кучами вываливаются черви и личинки, но тлеют до того, как касаются земли — распадаются ещё в воздухе. — Почему Шейн? — слышится позади, и Вельвет охотно отвечает, рождая как смыслом, так и тоном толпы мурашек у слушателей: — Так звали моего первого… Мертвец смотрит на его губы, слегка хмурит брови, словно срабатывает мышечная память, пока сам ловит смысл слов. — Мальчика-пастуха загрызли волки. Я подумал, что если подыму его, то эти люди перестанут рыдать, но они в ужасе убежали с погоста. Учитель сказал, что мёртвые не заменят живых, они не могут существовать вместе, потому что это нарушает законы природы. Поэтому я вернул Шейна в могилу. — Но некроманты, получается, нарушают эти законы? Вопрос не очень интересный, но он когда-то тоже задавал его учителю. — А ты считаешь себя полностью живым? Будучи мостом между ними всеми, до сих пор чувствуешь себя тёплым? Парниша, подавший голос, надолго уходит в себя, легонько касаясь руки и вслушиваясь в свой пульс. Это приходит не сразу, всегда не сразу, но в итоге сложно оставаться живым в окружение мёртвых. Плоть собирается с энергии — её тратится очень много, настолько, что в конце работы Вельвет почти падает без сил, но мертвец теперь малость похож на человека. Малость, потому что его сердце не стучит, кожа не розовеет, а сосуды просвечиваются чёрными жгутами. Но это не полусгнившая тварь, уже нет. Хотя бы потому, что карие глаза теперь глядят осмысленно. — Шейн, — повторяет уже более послушными губами, полными и наверняка мягкими. Вельвет угукает и подымается на ноги — голова кружится, а сохранять равновесие удаётся с трудом. Шейн покидает гроб следом, придерживает, словно действительно понимает, что хозяину нужна опора. И кто-то из сдающих экзамен не выдерживает, выражая общую мысль: — Он что, типа разумный? — Разумнее некоторых, — отвечает ему одногруппник, и начинается несерьёзная перепалка, которая закончится только от гневного оклика преподавателя. Вельвет на тот момент уже будет на пороге общежития, так и оставив вопрос без ответа, а вариантов всего два: да, разумный, или же просто приказы исходят невербально. Имя даёт личность, а прочность этой личности зависит от эмоций, порождённых именем. Учитель всегда говорил, что эмоциональный всплеск усиливает любую магию, именно поэтому мертвецов нужно называть нейтрально. Вельвет… неосознанно нарушил это правило, потому что иного имени для этого человека просто не видел. *** — Каменья лица благородят. Они в могилу сопроводят. Без зависти и грусти… Но встанет тот человек, что замер под землёй, Наденет шкуру, глаза распахнёт В ночь. И в старом подвале, вне мира и снов, Раскинет полы средь кровавых цветов… Вельвет сел в кровати, замолчав. Дурной стих, бездарный, но почему-то от него всегда холодели пальцы рук, а неприятный озноб пробивал всё тело. В ночной тишине раздался тихий шорох — тень в кресле в дальнем углу поднялась и приблизилась, обретя чёткость. Шейн присел на край матраца, легонько коснулся руки хозяина и прошептал: — Мне видятся кошмары. У мёртвых свои ужасы: одни преследуют как нечёткие образы из жизни, другие больше связанны с посмертием. Вельвет не уточняет, что именно гнетёт слугу, как обычно трогает его за щёки и тихо говорит: — Можешь лечь со мной, если это тебя успокоит. Шейн забирается, устраивается позади невысокой и тонкой фигурки своего хозяина, обнимает его поверх одеяла, а тот негромко смеётся: — Как ложечки. Мертвец легонько дотрагивается до руки Вельвета и, пожалуй, нет ничего лучше, этого момента. Проходит, наверное, совсем немного времени, прежде чем тишина вновь нарушается: — Можете… стереть мой шрам? — Если тебе это нужно, — соглашается, переплетая пальцы. — Не хочу, чтобы ваши руки пачкались об него. — Если тебе это нужно, — повторяет, жалея, что не может сейчас дотронуться до следа, оставленного огнём. Слишком хочется спать, поэтому мир меркнет, стоит закрыть глаза. А утром ситуация почти стирается с памяти, выглядит такой туманной и непонятной, но он без напоминаний копит энергию. И этим же вечером касается губами грубой почерневшей кожи, грея её дыханием. Берёт нож и начинает медленно срезать ожог, видя, как слуга сжимает зубы и дёргается от каждого движения. — Ты правда чувствуешь боль? — интересуется, пытаясь понять, сколько ещё осталось до цели — почти настоящего воскрешения. Конечно, это не так просто — чтобы мертвец двигался дальше, ему необходимы души. Но почему-то очень хочется коснуться его руки и ощутить тепло, а не эту прохладу. Хочется наконец-то заставить кожу обрести цвет, а кровь заструиться по телу. — Немного, — почти врёт, зажмуривая глаза. Стоило сделать это раньше, пока чувствительность была едва заметной, но тогда не думалось, что понадобится. Тогда… Ценности всё же немного отличались, как и мысли. И они обрываются, когда хозяин привычно касается губ и наполняет магией, заставляющей восстановиться почти половину лица. — Почему не некромантия? — интересуется негромко, едва шевеля мышцами лица. Всё, лишь бы отвлечься от этой близости, чтобы не позволять себе думать… — Другая школа, много конфликтов… — бормочет, отстраняясь. Вздыхает и говорит начистоту: — Я едва сдал теоретический зачёт, каждую пару ко мне цеплялись, напрягали больше всех, всех мертвецов на меня вешали. Знаешь, как препод бесился, когда я перехватывал контроль над его умертвиями? Он думал, что напугает нас, заставлял ходить на кладбища, показывал нам органы… Нормальный человек бы и правда испугался, но не тот, кто с нежных лет убивал зверьё, собственноручно ошкуривал его и готовил… — А почему теоретический? Шейн этого ни разу не спрашивал, а поначалу и не интересовался. Уже потом, как начал думать, много думать, общаться с другими учениками и листать книги, впервые задался этим вопросом. Это так странно — сильный некромант со склонностью к пространственной магии поступает на теоретический, где обычно сидят только бесталанные слабаки. Это интересовало не многих, потому что теоретики всегда едва ли не посмешище. Они редко появлялись в самой академии, редко контактировали с другими и считались посредственностями, бесполезными невидимками. И их не замечали, не обращали внимание на серые мантии, игнорируя само их существование. Так почему талантливый и сильный маг решил стать невидимкой? Вельвет пожал плечами, решив отделаться коротким: — Не напрягают. Но, глядя на восстанавливающуюся чистую кожу, решил продолжить говорить, чтобы занять время: — Нам даже на занятия можно не ходить. Самый бесполезный курс из всех — теория невозможна без практики. Теоретики — будущее, говорил нам куратор, но это полный бред. Что для теоретика цифры и бесконечные вычисления, то для боевика единственный импульс. Так теоретически можно произвести взрыв без волны, но на практике всё происходит слишком быстро, чтобы задумываться об этом. И боевик никогда не станет вешать кучу дополнительных заклинаний, чтобы убрать волну, он просто шарахнет по бегущему волку простейшим заклинанием. — Я читал, что самые сильные заклинания создали именно теоретики, — возразил Шейн, вчера пролистав какой-то учебник. — Но до ума их довели только практики. Единственное, в чём мы сильны, так это в новинках. Не так уж сложно высчитать формулу: убрать из уже имеющегося лишние элементы, добавить другие, да и всё. Ну, конечно, ещё нужно чтобы они были совместимы. Но это как… переливать с пустого в пустое. — Ну, тогда зачем? — искренне недоумевает. — Дорогой хозяин, я совсем не понимаю. — Всё просто, на самом деле, я не хотел напрягаться по их программе. Теоретический курс охватывает все направления и нам выдают доступ ко всем отсекам библиотеки, даже к нижним, секретным. Я учусь как сам хочу, а здешние экзамены легче лёгкого. К концу рассказа кожа выглядит новой и здоровой, хоть под глазами продолжают просвечиваться сосуды. Шейн теперь похож на просто уставшего человека, не выспавшегося, но никак не на труп. Вельвету остаётся только стереть капли густой крови, которая очень медленно, но движется по телу, да и сердце едва заметно стучит. Шейн думает. На самом деле немало думает, как о некромантии, так и о хозяине, мироустройстве с такой вот, мёртвой точки зрения. Мысли кажутся чем-то необходимым, потому что стоит отключить голову, как обнаруживаешь себя шатающимся по академии в поисках свежей крови. Особенно ярко это чувствуется на охоте, потому что хозяин запретил есть что-то помимо души. Сама гонка, выслеживание, убийство добычи, горячая кровь на руках сводит с ума, и если бы хозяин не стоял рядом, он бы точно терял контроль, если бы только не думал, что тот смотрит… Души… Они на вкус как песок, ничего аппетитного, безжизненная сыпучая субстанция, лишённая влаги. Что такое влага и какой должна быть пища Шейн помнил со времён жизни, пока что организм не требовал никаких веществ органического происхождения, но все доводы разума меркли перед тёплой, ещё живой плотью, булькающей из разорванных артерий кровью… В конце концов, он принимает подобное существование как должное и не задумывается о смысле до тех пор, пока хозяин не исчезает… Нет, он здесь. В комнате. Сидит, читает, переговаривается со своим новым другом и совершенно не замечается его, Шейна. Думая об этом, он больше склоняется к исчезновению себя, а не хозяина. Оживший мертвец просто скучает в своём полюбившемся кресле в углу комнаты, остановившийся в развитии, уже больше не читающий книги, потому что сосредоточиться на информации не получается — в голове и перед глазами только хозяин. Что это за человек, он вообще не знает. Откуда здесь — тем более. Просто однажды Вельвет пришёл с ним и сел изучать какой-то талмуд. С того момента мертвец рядом исчез. Перестал существовать. Так что теперь как ночи, так и дни он коротал с этими мыслями, да впервые задумался о смысле… Люди ведь часто задаются этим вопросом: зачем существуют. Чем зомби, бывший когда-то человеком, отличается? Если он может мыслить, в конце концов, может начать это делать по-человечески. Ещё Шейн думает, что хочет его убить. Просто взять за патлы, потянуть назад и впиться в эту шею… О, как забрызгает кровь. Но зато после этого никто не будет приобнимать хозяина за плечи, трогать за руку, никто посторонний не вызовет его улыбки! До этого Шейн полагал, что так улыбаться тот не умеет — всегда только слегка усмехается, отдавая дань чужой саркастичной шутке, растягивает губы, поражаясь чужой глупости или выражая довольство. Он, если подумать, вообще ничего не знал о своём хозяине. Тот не любил болтать о себе, да и вообще редко открывал рот. И теперь наблюдал, как хозяин открывается какому-то проходимцу. Охота в одиночестве стала просто кошмарной — до этого хозяин открывал порталы куда-то далеко, чтобы никто не вышел на след, а сейчас, в городе у академии, приходилось быть крайне внимательным, тихим и незаметным, аккуратным. В итоге мысли его зашли совсем не туда на одной из таких охот — дичь убегала и голосила, надо было её поймать, пока не привлекла лишнего внимания, пока не скрылась и не рассказала кому-то. И сидя над умирающей, Шейн думал, что неправ здесь именно хозяин. Ведь создал его для того, чтобы развеять скуку, а сейчас, раз уж появился живой, новый друг, мертвец ему не нужен. А раз так, то хозяин не нужен мертвецу. И почему вообще он запрещает пить кровь? Ведь она такая горячая, такая багряная блестит под полной луной, что хочется обратиться в вампира… Услышав шаги, Шейн оборачивается до того, как касается кровоточащей шеи языком — очень хочется запить песок, но отточенные рефлексы перебивают жажду. — Почему мне нельзя их есть? — спрашивает севшим голосом у хозяина, что садится на лавочку, сколоченную на обочине этой парковой дорожки, в которой жертва нашла свою смерть. Спрашивает, сдерживаясь из последних сил. — Подумай. Злость. Такая яркая, что затмевает голод и жажду, такая сильная, что скручивает все мышцы в тугую пружину, наконец-то выстрелившую, и столь короткая, что хочется не останавливаться, прижав хозяина к сырой земле с редкой травой, а разорвать ему горло. Настолько короткая, что рычит, чтобы вернуть её, чтобы создать новый повод: — Чтобы игрушка не деградировала в кровожадного упыря?! Что-то не так. С этим человеком, с этим миром, а может и с самим моментом, потому что вместо того, чтобы пугаться или хоть как-то реагировать на нападение, Вельвет касается его щеки и тихо шепчет: — Потому что эта великолепная игрушка заменила живых… Смысл. Шейн теряет его, когда утыкается господину в шею и, кажется, плачет. Впервые за всю эту посмертную жизнь чувствует это сжатие и жжение в переносице, щипающее ощущение в глазах, слипшиеся влажные ресницы. — Он больше не появится? — сипло спрашивает у хозяина, не уточняя, потому что даже не знает имени того человека, что на несколько недель украл у него жизнь. — Я думал, что смогу, но притворяться нормальным так… тяжело. Они все такие глупые, эти живые. Словно не понимают… Обучаются магии, которая обесценивает всё, объясняет всё, и остаются такими же несведущими, какими и были. Во всей академии может с десяток наберётся таких, что просто молча учатся и делают всё, что считают необходимым. Вот они понимают мир, открытый магией, а потому почти не вступают в контакт с кем-либо. — Он больше не появится? — Нет. Пальцы хозяина медленно массируют кожу головы, и Шейну хочется мурчать от удовольствия — касания, сама близость с хозяином приносит радость и ощущение полёта. Теперь он понимает, зачем появился посторонний, хочет быстрее стать… живым. Чтобы хозяин больше не искал кого-то другого. Но тогда придётся… соответствовать. Чтобы он не заскучал. Даже не так, чтобы не смотрел как на тех же боевиков на тренировке — со снисхождением, каким глядят на игры детей, пока что не познавших жизнь. — Вам, наверное, холодно, — беспокоится, просовывая руки под хозяина, и приподымается, чтобы тот не лежал на холодной земле. — Всё в порядке, я не заболею. Но Вельвет всё равно встаёт, выпуская мертвеца из объятий, потому что суставные болезни для некромантов та ещё головная боль. Больше всего он боялся, что кости покрутит болезнь, потому что продутые лёгкие можно вылечить микстурой, как и кашель с насморком, а вот спасти кости с суставами без их деформации получается не всегда. Нет ничего страшнее для мага, чем лишение рук, пальцев, глаз и голоса. *** — Хозяин? Луну затянули тяжёлые, чёрные облака, ни звезды не видать — тьма тьмущая опустилась на городок, в который открылся портал для новой охоты. В этот раз они сделали больше — взяли столько душ, что напомнило геноцид. По стране давно ходят слухи о ночном убийце, но только недавно всех их связали воедино: больше трёх сотен смертей, где одиночные, где групповые, но все характерно одинаковые — если даже их убили разными методами, то душу вытянули у каждого. Это не сложно заметить, поскольку при расследованиях часто используют некромантов, те призывают души, будят память у трупа, допрашивают и чаще всего находят убийцу очень быстро. Но так, чтобы душа просто исчезла, испарилась — такое встретишь редко. Душами питаются демоны и высшая нежить, но первых истребляют повсеместно, а вторых ведут строжайший учёт. Они, как выпущенные на волю преступники, находятся под присмотром и регулярно отчитываются. Это единственная уступка, что позволила им мирно существовать в стране, как и другим… нелюдям. — Гроза собирается, — бормочет Вельвет, хмуро глядя в небо. — Нужно найти укрытие, пока не начался дождь — он оставит наши следы для менталистов и водников. К выбору места убийства и жертвы он подходил крайне ответственно — следил, чтобы рядом не было концентраций стихий — озёр, рек, очагов пламени, чтобы они не поймали образ эмоций, событий, аур. Воздух плохо подобное «запоминает», через него проходит слишком много, а земля как таковая к нематериальному не восприимчива. Огонь реагирует на сильные всплески, а вода вообще копирует в себя почти всё, что видит и чего касается. — Тогда, может, вернёмся? — Погода сбивает пространственную магию, не хочу рисковать. Шейн легко принял ограничение, хоть ни в одной из книг не встречал упоминания о влияние гроз и других катаклизмов на магию. Они шли достаточно быстро, чтобы успеть отойти подальше от места преступления, но до первых капель не успели. В небе грохотал гром и блестели молнии, они промокли до нитки, прежде чем нашли место, подходящее для ночлега — сухой сеновал, под крышей которого обнаружилась пара пыльных покрывал — вряд ли здесь кто-то обитал, но сыростью не пахло. Обычный такой сеновал в конце лета — почти забитый тюками, тёмный и тихий. Пришлось раздеться догола и разложить вещи. Ни о какой просушке речи не шло — магию не использовали от предосторожности, а за ночь всё равно не высохнет. Да и не нужно это, если удастся открыть портал сразу в комнату. Старые покрывала, можно сказать, спасли — Вельвет даже на них чувствовал покалывание сена, а без них, наверное, не рискнул бы даже сесть. Тем более голым задом. К тому же, в них намного теплее, ещё и со жмущимся рядом Шейном. Вспоминалась та первая ночь, когда он лежал рядом, а его тело было таким холодным, что ощущалось и сквозь одеяло. Так много времени прошло, столько душ уплачено за тепло и стучащее в груди сердце, за вернувшиеся чувства и ощущения. — Замёрз, — пробормотал Шейн, сильнее обнимая стучащего зубами хозяина. — И говори, что не некромант… Как бы ни пытался согреть — не выходило, хоть уже и ноги растирал, и на руки хухал. Начал беспокоиться, когда Вельвет негромко ответил на просьбу: — Я не знаю согревающих заклинаний. — Как тогда? — Сам согреюсь… Шейн, конечно, верил в хозяина, но сам-то понимал, что что-то не так. Он всегда был мерзлявым, вот просто всегда, но не настолько же. — Может, вас знобит? Заболели? И щупал, щупал лоб, руки, грудь, живот, касался к ногам, растирал кожу докрасна, чтобы хоть как-то помочь. — Я читал в одной книге… разрешите? Вельвет угукнул, не расцепляя зубы, чтобы не стучать ими, а когда Шейн просунул руку и тронул его пах — зашипел. Но тот не отстал — поминутно извиняясь, начал двигать рукой, пытаясь возбудить, чтобы разогнать кровь. И медленно, но получалось. — Ты хоть понимаешь, — прошипел Вельвет, когда холод отступил, а вместо него тело захватило томление и удовольствие, — что делаешь? Шейн понимал. Он не только читал об этом, но и помнил с жизни, только обычно такое делали мужчина с женщиной, но ведь… это хозяин. Если ему приятно, а самому Шейну ничего не мешает трогать уже твёрдый член, медленно истекающий смазкой, а даже напротив, хочется его ещё и увидеть, хочется сделать больше, то зачем останавливаться? — Наверное… не полностью, — шепчет ему ответом, приникая губами к шее вовсе не из-за бьющей там жилки. — Я не знаю, что делать дальше. Был бы хозяин девушкой — всё было бы просто. Настолько, что даже… естественно. Но в этой ситуации Вельвет хрипло смеётся, закрывая рот рукой, и как-то истерично проговаривает: — Наверное, даже не знаешь куда. Это в какой-то мере больно, но ещё больнее оттого, что привязался к мертвецу и испытываешь перед ним стыд, угрызения совести. Вельвет сам делал это всего несколько раз, и да, не с живыми. С ними проще, потому что они не назовут психом, извращенцем, не высмеют противоестественного желания. И очень-очень больно потому, что от простой ласки течёшь как та сучка, потому что, не смотря на осознание всей степени своего морального падения, продолжаешь хотеть и возбуждаться. Учитель, узнав об этих желаниях, просто попросил никому не говорить — эти люди не поймут. Таких… вообще сажают на кол. — За такое казнят, — шепчет, прикрывая глаза. Шейн хочет сказать, что никто не узнает, и что за убийства тоже, как и за укрывательство разумной нежити. Но это всё так мало значит и совсем не отображает истинные мысли и чувства. Почему нельзя делать приятно хозяину, тем более что у самого от этого уже голова кружится и не хватает воздуха для дыхания? Но это всё очень долго передавать словами, очень муторно и можно выразить не так — попробуй, подбери нужную формулировку. Это глупо, но больше всего похоже на любовь, ту самую, которая у нормальных людей. Глупо, потому что любви между мужчинами, тем более между нежитью и некромантом, быть не должно. Но никак иначе он объяснить не может, никаких других слов просто не существует. Вельвет непонимающе приоткрывает один глаз, когда Шейн переворачивает его на спину и нависает сверху. И губы размыкает сразу, до конца не веря, но желая поверить. Получается немного неловко, стыдно и невинно, но чем дальше, тем больше размывает эти границы, тем сильнее языки трутся друг о друга, и хочется просто растаять. — Верно, не знаю, — проговаривает, оторвавшись от него и облизав губы. — Но очень хочу научиться. Я ведь… ваш зомби. Не нужно стыдиться. Вельвет закрывает глаза, считает до десяти, пытаясь согласовать это всё в себе, осознать, обдумать. Пытаясь вспомнить, когда начал думать о Шейне как о человеке. Когда запутался в старых ранах, когда начал придавать этому такое значение. Ведь всё действительно так — жизни здесь… нет. Открывая глаза, уже полностью уверен в себе и в происходящем. Уже полностью наладил связь с Я и вернул самообладание. Шейн понимает, что что-то в этом всём не так, потому что хозяин крайне редко так себя ведёт. Он никогда не поддаётся эмоциям, никогда не позволяет себе запереться в сомнениях и негативе, и когда выныривает из пучины, в которую сам себя погрузил, Шейну хочется облегчённо выдохнуть. Вместо этого играет роль до конца: — Что хозяин прикажет своему слуге? Тонкая-тонкая линия привязки. Некроманты её не чувствуют, потому что это магия не их школы, но никто ни разу не сказал Вельвету, что его мертвецы сорвались. Никто и предположить такого не мог. Все смотрели на Шейна именно так, как смотрят на безмозглого зомби. Пусть он почти стал таким же, как они. Пусть теперь выглядит, как самодостаточный человек. Пусть свободен и независим — эта нить никуда не денется. Она сродни материнской пуповине, которая перерезается, но навсегда остаётся фантомным воспоминанием, создавшим столько взаимозависимостей, что разрубить их окончательно невозможно. Вельвет берёт его руку, мочит пальцы в слюне и тянет туда, куда нужно. Выдыхает, когда Шейн проталкивается одним, а за тем и вторым, понимая всё без слов. И почему-то говорит что-то совсем неуместное: — Когда я родился, рядом был только учитель… Бушевала магическая гроза, он не покидал склеп, когда услышал… звук, выделяющийся из общего фона. Когда дождь прекратился, он нашёл меня… Наверное, ему просто стало слишком тяжело выносить всё самому. Возможно, потребовалось кому-то выговориться, потому что дождь слишком громко бил в крышу, а гром заставлял то и дело вздрагивать. — Каждый раз моя сила покидает меня на время грозы… Возможно, потому что она и родила… Сильный всплеск магии. Шейн просто опускается перед ним на колени и лижет языком головку, пробует на вкус и наконец утягивает в рот, признав, что ничего такого страшного в этом нет, а вот в остекленелых глазах хозяина есть. Тот на секунду выныривает из воспоминаний, но в следующую слеза скатывается и надломленным голосом он делится: — В могиле было так холодно и страшно, повсюду болото, темнота, молнии… Шейн погружает его в самое горло, с удивлением обнаруживая, что ничего не мешает это сделать. Он почти в панике пытается его отвлечь, и что-то получается, потому что Вельвет вскидывается и смотрит с удивлением, словно только что осознал, что вообще происходит. И когда начинает выкручиваться, когда мычит, отодвигая его голову, Шейн отстраняется и вытаскивает пальцы, готовый на всё. И очень хочет узнать больше, но так же боится тревожить хрупкого и слабого сейчас хозяина. — Это больно? — спрашивает, разводя худые ноги сильнее. И Вельвет падает головой обратно, мотает ею, зажмурив глаза: — Нет, сейчас не будет. Шейн входит медленно, смочив себя слюной, и Вельвет жмётся к нему, глубоко дыша. Получается только хрипло выдавить: — Врунишка. — И после этого выдержка подводит. Оказывается, оживление приносит не только боль и тактильные ощущения, но и удовольствие. Шейн не задумывался об этом, поскольку единственный человек, которым интересовался, это хозяин. Другие не привлекали, на них не обращал внимания, и сейчас наконец-то понял, чего не хватало всё это время. Вельвет в его руках тяжело дышит, подстраиваясь под толчки, иногда звонко ахает, прогибается. Он открытый и не притворяется весёлым, не смотрит с этакой скукой. Он именно настоящий, живой. Молния бьёт где-то совсем рядом, потому что воздух на мгновение становится колючим, ранит лёгкие. Вспышка света проникает в щели постройки и кусками озаряет влажные тела в темноте, запоздавший гром заглушает дыхание и тихие стоны. Вельвет больше не сомневается и не боится, а Шейн наконец-то чувствует, что всё правильно. *** — Домой захотелось, — бормочет Вельвет, наблюдая подымающееся из-за горизонта солнце в щели между досками стены сеновала. Восход почему-то ассоциируется с жизнью, началом, светом. Победой света над тьмой? Как глупо, учитывая, что с закатом в мире снова воцарится темнота. Шейн смотрит на него, всколоченного, голого, лишь слегка прикрытого покрывалом. Сам развалился как мог удобно, разбуженный петухами. А ведь раньше не спал. Но и сейчас сон был скорее… нуждой перезагрузить мозг, чем потребностью организма. Сейчас вспоминается, что и хозяин спит не очень долго. Сейчас многое становится понятнее, но появляются новые вопросы. — Учителя проведать… Могилу, наверное, тоже, но Шейн не спрашивает. Он знает, читал где-то, что иногда зомби встают сами. Но обычно они не умнее тех вырвавшихся из-под контроля, что подымают недочки-самоучки. — Там меня, наверное, ещё помнят… Живого? Или мёртвым? Может, он тоже ходил вот таким, сначала червивым, а потом просто очень бледным, изо всех сил выдавливал «ы-ы-ы» и делал стеклянные глаза? Теперь понятно, почему теоретик — не обращают внимания. Никто не узнает, что ты странный, если не замечают тебя. Никто не запомнит твою магию и уровень владения по той же причине. Если бы не конфликты с некромантией, он бы абсолютно не выделялся. Хотя нет, это ложь, почему-то именно этого теоретика замечают многие, потому что даже среди своих он слишком наглый, слишком самостоятельный и независимый до игнорирования большей части правил, а потому стал объектом ненависти не одного адепта. Ведь директор его не наказывает. Директор тоже некромант, а Вельвет у него на особом счёту. Где ещё можно найти мертвеца, владеющего магией и неотличного от живых? — Ты правда не сожалеешь? — А я похож на того, кто сожалеет? Вельвет оборачивается на секунду, глядит в глаза, кивает и со вздохом уточняет: — Куда потом? — М? — Добьём тебе души и надо куда-то деться с этого королевства — опасно для мёртвых. — А куда хочется? Домой же? — Куда… — бормочет, падая на бок. Очередная щель в досках, — понятно, почему вчера было так холодно, — как раз на уровне глаз и позволяет наблюдать за подымающимся солнцем. — Хочется к морю. Я слышал, там не важно, кто ты — города русалов полны полукровок и тварей. Но там… — Что? — Сыро, нет школ и академий, не учат магии. Но это же ерунда? — Наверное… — А вдруг у тебя тоже есть магия? — Очень сомневаюсь… — Тогда после зимы… — А разве магов не контролируют? Выезды и… — Пока учимся — нет. Это же весело, на самом деле, пока ты адепт — можешь нарушать закон, и тебе за это ничего не будет. Я поеду к отцу, оттуда ближе к морю, учитель говорил, там есть его друг. Говорил, что там я смогу потом укрыться и жить… Шейн нахмурился и сел, ловя мысль за хвост. Отодвинул сомнения в отце — могила или живой, просто сосредоточился на неуловимом воспоминании и когда наконец-то поймал его — радостно улыбнулся, обнял хозяина, упав рядом, и поделился: — На западе второго континента есть княжество, где все-все живут на равных условиях. Там нечисть пашет на полях вместе с людьми, каждый может… как это называется… получить гражданство! — Это что? — Бумага! Там важны бумаги, Вель. Они пишут на бумаге, ведут учёт жителей и каждый учится грамоте в школе, не только богатые. — Звучит, как мечта. Скажи ещё, что бедных нет. — Может, и нет. Но там очень ценят магов. — Откуда вообще такое знаешь? Кто-то разболтал? — заинтересовался, поворачиваясь. — Вспомнил. Я, кажется, их видел, русалок в огороде. Не помню точно, но видел. Вельвет нахмурился, коснулся его лба, размышляя об этом. И сознался: — Я не помню своей жизни. — Я тоже. И не хочу вспоминать, незачем, да и, кажется, я там не жил, помню только русалок в огороде, и как мне кто-то говорит, что они — граждане княжества. — Тебе? — Ну… Воспоминание туманное, размытое и чем больше сосредотачиваешься, тем больше оно теряется, засыпается песком. Уже кажется, что и не воспоминание вовсе, а что-то… непонятное. Но там, на земле, две тени и обе женские. А впереди четыре русалки с ногами, машущие мотыгами… — Не мне, — мямлит, не зная, как объяснить. — Там… — У тебя глаза белые, — извещает Вельвет и смеётся, обнимая и утыкаясь ему в ключицу: — Прорицание! В тебе есть магия, Шейн!