Чернильные листья

      Вселенная схлопывалась, изменялась и выстраивалась по-новому; некоторые даже не успевали ни опомнится, ни вздохнуть, а те, кто был в самой гуще событий, могли только молча наблюдать; и те, кто пытался взять кого-то за руку, рассыпались, едва друг друга коснувшись. Смерть спешил к одной из самых первых вселенных: экран загрузки Афтертейла встречал тишиной и тьмой. Кроме белой фигуры, сидевшей посреди ничего, подняв голову к тёмному потолку пустоты. Однако, когда Смерть почти неслышно подходил к одинокому силуэту, оказавшимся очередным пост-геноцидным Сансом; тот не смотрел более никуда, кроме как в лицо жнеца, пристально изучая его и слегка улыбнулся. Пришёл.       Санс тихо произнёс: «Рипер», и Смерть уселся рядом. Он так же тихо говорил: «Гено», смотря в почти пустые глазницы, и Афтер всё понимал, переглядываясь с ним. Им и не были нужны слова — в конце мира, такого привычного и родного, можно лишь молчать и сидеть рядом. Риперу было жаль, что не смог вызволить Гено с загрузочного экрана и показать больше, чем бескрайнюю черноту, однако Афтеру всё равно, ведь в перезапущенном мультивёрсе рано или поздно они нашли бы друг друга, даже если ничего не вспомнили. Вот бы коснуться друг друга ещё раз…       Рипер сделал это быстрее, чем Гено подумал: не успев отстраниться, тот мог молча наблюдать, как рассыпались их руки. Раньше на экране загрузки они могли даже обниматься, но явно не последние полгода, когда началась эта странная эпидемия. Кто-то словно перевыполнил работу Рипера, оставаясь к тому же анонимным и сколько бы за ним не гнались, всегда ускользал. Как змея, побывавшая в мыльной воде. Было как-то странно осознавать, насколько легко мог разрушится каждый, прикоснувшись к другому; и тем грустнее смотрелось на Гено, никогда не бывшего чем-то целым, теперь же наполовину рассыпавшегося и смотревшего с улыбкой на Рипера. Тот недоумевающе спросил, наконец, положив косу меж ними: — Почему ты улыбаешься? — Теперь тебя тоже наполовину нет. Мы похожи, — Гено даже издал смешок, и это выглядело ещё хуже, чем когда он был более-менее целым — когда рот открывался, кости осыпались, превращаясь в мерцающую пыль. Рипер горько улыбнулся в ответ, смахнув слезинку: — Ты прав, только…       Оба нерешительно смеялись, превращаясь в пыль и неотрывно смотря в глазницы. Каждому было страшно прикасаться к друг другу, но половинки лиц вскоре исчезли окончательно, оставляя после себя кучки пепла, не способные покинуть загрузочный экран.       Вот всё, что осталось от некогда жёсткого, но верного Смерти, когда-то наконец нашедшего друга, которого мог касаться и понимавшего почти все его печали; вот всё, что осталось от жалкой частички души Санса, навсегда запомнившего, насколько жесток может быть человек, но так и не сумевшего исправить его ошибки. Тем не менее, это становилось неважно, когда он разговаривал со Смертью, медленно проникаясь к нему теплотой.       Пожалуй, последним сожалением Гено действительно стало то, что он так и не увидел всё, что рассказывал Рипер: ни солнца, ни звёзд, ни даже бесконечного счастья на Поверхности, где все монстры могли бы быть свободны.       Но подозрительная фигура, наблюдавшая последние минуты жизни обоих скелетов, могла лишь гадать об их последних мыслях. Она бесшумно подошла к серевшей пыли, частично засыпавшей тёмную мантию Смерти и белую куртку Гено, хмыкнула и присела рядом. Её мало заботили ушедшие в небытие скелеты, но она не могла не признавать значимости хотя бы одного из них — в конце концов, Рипер был одним из основ равновесия мультивселенной, всё ещё продолжавшей перезагружаться, так что, возможно, в новом мире его заменит кто-то другой.       Будет ли это он сам или какой-то незнакомец, неведомый никому до этого — не столь важно. Всё равно Рипер, имевший дружбу с кем-либо настолько близко, что мог обнимать и касаться живого существа — неправильно.       «Новая Смерть будет лучше», — приговаривала фигура, достав флейту из глубин плаща и начав играть на ней прощальную мелодию, больше напоминающую завывающий ветер, нежели тихое и мелодичное звучание.       Вселенные рушились, их жители бежали в страхе, надеясь спастись от обезумевших кукол, каждая из которых уж слишком напоминала их самих; путешественники по мирам искали укрытия, в отчаянии пытаясь спасти не только себя, но и любимых; кто-то даже пытался дотянуться до кода вселенной и остановить перезагрузку, но без Эррора, исчезнувшего ранее вместе с Инком, они лишь терпели неудачу, рассыпаясь в прах. И на фоне всего этого, пока перезагрузка добиралась до Афтертейла, флейта играла печальную мелодию, напоминавшую журчание ручья в безлунную ночь. И фигура, её исполнявшая, приподнялась на одно колено, закрыв глаза и думая о почившей Смерти, что вот-вот должна поддаться перезагрузке в этом безумном мире. Флейта захрустела — её разломили пополам, позволяя течению времени вновь идти своим чередом, и перезагрузка коснулась Афтертейла, перестраивая его.       Две кучки пепла, лежавшие на полу вместе с одеждой и бывшие когда-то Рипером и Гено, рассеялись, перед этим полностью перемешавшись.

***

      Рино резко вдохнул, открыв глазницы; поднял руку к солнцу, смотря на него сквозь костяшки — оно невыносимо ярко-жёлтое, заставляющее всегда слегка сужать глазницы. Но сегодня солнце казалось чужим, незнакомым — словно Смерть впервые видел этот горящий шар за несколько сотен лет. Дерево, под которым спал Рино, безвозвратно засохло, и скелета это слегка огорчало: он недовольно сощурился, встал и отряхнулся, хмуро осмотрев остатки дуба. Однако, постепенно дерево выпрямилось и вновь зазеленело; Рино обратил внимание на большого и пушистого козлодракона, прикоснувшегося к стволу и возвращающего жизнь бедному дубу. Он смотрел на дерево даже с некоторой жалостью, когда оно вновь обрело жизнь. Да, Азгор — так звали козлодракона, являющегося богом всего живого — позже признавался Рино, как сожалеет, что не остановил любимую от создания Смерти, но также он вскоре признал, как благодарен ей за столь ужасное деяние.       Ведь, в конце концов, Рино стал неплохим другом, и хоть такой баланс не нравился богу Жизни, но пожив с ним пару столетий, Азгор осознал, что люди и прочие живые существа стали ценить отмеренное им время сильнее, и успокоился. Однако, вернуться к Ториэль Жизни не давал то ли страх, то ли гордость, вот он и оставался в мире людей. А Смерть, так тесно общавшийся с мужчиной, скрашивал там дни и порой уж очень холодные вечера. — Извини, я слегка загубил деревце, — виновато посмеялся Рино, почесав шею.       Козлодракон улыбнулся, что-то ответив, но скелет ничего не услышал, только кивнул и вновь посмотрел на дерево. Почему-то он в последнее время никого не мог расслышать, кроме себя или о себе — словно потерял всякий слух, пытаясь понять каждый кошмар, который снился ему, стоило только заснуть. И это… беспокоило, ведь он не знал, почему подобное происходит.       Решив забить на это в очередной раз, Смерть попрощался с Азгором, тут же открыл портал и был таков, оставив Жизнь в лёгком недоумении.       …И, посещая одну из вселенных, Рино вдруг встретил кое-кого странного: покрытый редкими белыми глюками, скелет в чёрном сидел на краю обрыва, вглядывался в закатное небо и не шевелился. Смерти не нужно было забирать жизнь этого застывшего монстра — но почему-то он выглядел столь знакомо, что любопытство взяло верх, заставив подойти поближе и рассматривать столь странного незнакомца. Конечно, Смерти встречались задумчивые души, иногда так же любующиеся небесами, но этот скелет словно был не на своём месте.       Почему-то… Рино вдруг подумал о том, что это он должен так сидеть и любоваться на закатное небо. «Привет, — Рипер улыбнулся, слегка сузив глазницы. — Можно присесть?» «Кто… Кто ты?» — изумлённо спросил Гено, отшатнувшись от скелета в тёмном балахоне. Тот спокойно ответил: «Я Смерть»       Монстр обратил на Рино внимание, почему-то тихо засмеявшись, и Смерть недоуменно спросил: — Почему ты смеёшься? — Я думал, — начал незнакомец, поправляя голубой шарф и улыбаяясь, — Смерть не ходит в белом. Или это только для окостененного меня?       И мир, ранее бесшумный, резко ударил Рино оглушающей волной звуков: пели птицы, провожающие старый день, шумела листва деревьев и гудел сильный ветер, так и норовивший сорвать что-нибудь. Смерть стоял с раскрытым ртом, вызывавший ещё больший смех у монстра, и забывший напрочь вопрос, заданный ранее. Кажется, его вообще ничего особо не волновало — улыбающийся и одной рукой придерживающий шарф, скелет протянул другую руку и коротко представился: — Хей, я Гер.       Смерть недоверчиво посмотрел на протянутую ладонь, но осторожно пожал её. Гер не рассыпался и даже не стал постепенно стареть, что удивило, ведь никто не мог пожать руку Рино, не начиная умирать. Всё ещё будучи поражённым, он представился в ответ: — Рино. Я, и правда, Смерть, но сегодня у меня выходной. — Странно. Мне казалось, — скелет приподнял бровь, перестав улыбаться, — что Смерть неустанно работает, ни секунды не отдыхая. — Я… Необычная Смерть, — пожал плечами Рино, вновь осмотрев Гера. Глюки медленно двигались, закрывая лишь немногое и служили скорее декорацией, чем деформацией.       От плеча до левой кисти простирался белый шрам, и Рино пытался предположить, как так получилось. Очередной пост-геноцидный мир? Жалко, но ничего не попишешь, только странный этот Санс, как будто неправильный. Все, подобные ему, так или иначе боялись умереть, даже если напрямую просили об этом, а Гер словно ждал Смерти, встретивший её со смехом и радостью. Рино слегка улыбнулся в ответ этому странному скелету и продолжил, — так что… Давай попробуем дружить, раз ты не умер от моего прикосновения? — Я бы, конечно, хотел на тот свет, — пожал плечами пост-геноцидный Санс, чуть прикрыв пустые глазницы, — но раз нет ничего другого, и я не могу спокойно рассыпаться в серую пыль, то почему нет? И они пожали руки, смотря друг на друга. …но где-то вновь засвистела флейта, напоминая о забытых, разрушенных и перепутанных душах.