Констанция

      — Удиви меня! — потребовал Лайт, забирая с доски белого короля. Он выиграл и теперь мог загадывать желание.       — Легко! — усмехнулся L, — только подожди немного.       Глаза Лайта широко распахнулись, когда он достал из шкафа слегка потертый футляр, раскрыл и бережно извлек оттуда скрипку.       — Прямо Шерлок Холмс, — фыркнул Ягами, — из Англии и на скрипке играешь...       — Не думал, что ты читал Конан Дойля, — заметил L, — впрочем, образ мистера Холмса здесь ни при чем. В свое время я решил научиться этому только потому, что единственное счастливое воспоминание из моего детства — о том, как кто-то играет на скрипке, — заметив, как Лайт слегка нахмурил брови, запоминая, он тут же добавил: — Не думаю, будто тебе это что-то даст, я и сам не смог найти концов, и даже о том, что это была именно скрипка, вспомнил случайно. Мы с Ватари тогда находились по делам в Лондоне, и я услышал, как девушка играет на мосту. Она назвалась Констанцией, — на этот раз улыбка L была мягче, почти доброй, — наверняка соврала. Позже от одного из учителей я услышал, что музыканты довольно часто дают имена своим инструментам, так что мою скрипку тоже зовут Констанцией — в честь той, без кого я вряд ли понял бы, что мелодия из моего детства была сыграна именно на скрипке. К тому же это достаточно благородно для такого инструмента, верно?       — Я не разбираюсь в европейских именах, — Лайт откинулся назад, заложив руки за голову. — Ты сыграешь для меня?       — Это не входит в условие, ведь мне уже удалось тебя удивить.       — Хм... Пожалуйста?       — За желание, Лайт-кун.       Ягами кивнул. Они почти каждый вечер играли в шахматы на желание, и он уже привык, что в этом, в отличие от расследования, можно почти не ждать подвоха: L еще ни разу не просил у него чего-то слишком опасного или невозможного.       Тем временем Рюдзаки пристроил скрипку к плечу, вскинул смычок и легко-легко коснулся им струн...       Он действительно умел играть — Лайт вздохнул и восхищенно замер, вслушиваясь в каждый звук, порождаемый танцем смычка на струнах. Мелодия была незнакомой. Лайт отчего-то подозревал, что L импровизирует... и поражался. А потом подумал мельком, что, кажется, понимает, почему некоторым инструментам дают имена.       У них есть душа.       Констанция то смеялась, то плакала, лукаво смотрела из-под ресниц, маня за собой, потом вдруг отворачивалась обиженно. Дитя, куртизанка, нимфа... Лайт почти видел ее: волнистые пряди рыжевато-каштановых волос, рассыпавшиеся по обнаженным плечам, складки яркого, как мак, красного платья, взлетающие и опадающие у стройных лодыжек, и узкие маленькие ступни, легко ступающие по влажной от росы траве, усыпанной множеством мелких цветов.       И, странное дело, Констанция была чем-то неуловимо похожа на него...       Внезапно мелодия сменилась. Исчезла озаренная солнцем поляна, на смену ей пришла ночь, во тьме которой безвозвратно растворился образ Констанции. Над заросшей тропинкой сияла луна. Это место не было зловещим, скорее, печальным и одиноким. Место, где пролегал путь странника, не имеющего ни спутника, ни настоящего дома.       "L..."       Тот словно почувствовал, что Лайт догадался, — доиграл последний аккорд и опустил смычок.       — Подумать только... — прошептал Ягами, не очень хорошо понимая, что он хочет сказать и зачем вообще что-то говорит. — Я даже представить не мог... — он на миг прикрыл глаза, глубоко вздохнул и спросил: — Так чего ты хочешь?       Рюдзаки отложил скрипку и, наклонившись к Лайту, коснулся губами его рта.       Наверное, нужно было оттолкнуть L, сказав, что это неправильно, что он не такой и ни за что не станет... Лайт ответил: приоткрыл губы, запустил пальцы в растрепанные волосы, прильнул ближе, другой рукой слегка поглаживая Рюдзаки по спине. Та печальная мелодия еще звучала в сознании, и происходящее почти казалось ее продолжением, сказкой о том, как одинокому страннику все же суждено было обрести спутника — хотя бы на время.       Лайт плохо помнил, как оба остались без одежды, а в руках L оказался смычок, — просто вдруг обнаружил, что сидит, прижавшись спиной к груди Рюдзаки, а тот целует его в шею и легко, едва касаясь, водит смычком по коже.       Ощущение было странным, Лайт даже не мог решить, приятно ему или нет, но почему-то сама ситуация безумно возбуждала.       — Я не Констанция, — сказал Лайт с улыбкой.       — Знаю, — выдохнул Рюдзаки ему в волосы, — но, согласись, это даже забавно. Я всегда слегка не в себе, когда играю, — шепнул он, будто оправдываясь.       Лайт беззаботно рассмеялся и позволил уложить себя на спину.       Происходящее было слишком восхитительным, чтобы думать: L ласкал его везде, умело и без стеснения — даже языком между ягодиц. Лайту такая ласка всегда казалась извращенной и грязной, но сейчас он был слишком возбужден, чтобы возражать.       Движения пальцев внутри и теплых губ на члене дарили блаженство, и Лайт окончательно перестал задумываться о правильности происходящего, просто выгибался и подставлялся, а под конец не выдержал и стал в голос просить еще... но Рюдзаки неожиданно отстранился.       Лайт вздохнул разочарованно, а потом, поняв, что сейчас будет, слегка нахмурился, не чувствуя готовности идти до конца.       Но L не спрашивал, только поцеловал его в уголок рта, а потом вытащил из-под подушки тюбик смазки.       — Ты планировал?! — Лайт задохнулся от возмущения.       — Я просто учитываю все варианты.       Останавливаться на середине было бы как-то глупо, и потому Лайт позволил Рюдзаки удобно устроиться между своих ног и лишь прерывисто вздохнул, ощутив, как тот вошел в него. Было немного больно, но Рюдзаки не спешил двигаться.       А потом боль стихла, и Лайт сам подался ему навстречу. Снова стало так хорошо, что он позабыл обо всем, а в какой-то момент даже показалось, будто в комнате вновь зазвучала музыка. На этот раз в ней слышался шум волн, накатывающих на берег.       Мира не существовало, остались только размеренные сильные движения внутри, губы, то и дело касающиеся его рта, смешавшееся дыхание и мелодия где-то на грани сознания. Наслаждение накатило, смяло, Лайт крепче обхватил руками Рюдзаки, изливаясь с тихим стоном. А потом с несвойственным ему великодушием приподнял бедра, позволяя вонзаться в себя еще, хотя это уже сложно было назвать приятным. Полминуты — и Рюдзаки кончил, утыкаясь ему в плечо.       Некоторое время они лежали рядом, отрешенно глядя в потолок.       — Может, ты чудесно играешь на скрипке, но это не отменяет того факта, что ты извращенец. Впрочем, я тоже, ведь я даже не сопротивлялся, — Лайт взглянул на Рюдзаки с улыбкой и попросил: — Сыграй еще. Мне хочется заснуть под музыку.       — Колыбельную, Лайт-кун? — L тихонько фыркнул. — Хорошо.       Он поднялся и снова взял скрипку в руки. Лайт смотрел, как L стоит, небрежно прислонившись бедром к столу, а смычок в его руках танцует по струнам, выводя что-то легкое и беззаботное, как песенка ручья. А потом, уже почти заснув, он услышал, как в волшебном лесу смеется Констанция...