Двенадцать дней

Верь, что в небе солнце. Знай, что я не рядом Боль сжигает сердце. Ты зарази меня жизнью... Deform «Зарази меня жизнью»

...Наверное, это действительно просто жалость... Ты очень часто, необъяснимо часто говоришь мне именно о жалости. — Я не имею права требовать от тебя большего. Как бы тебе объяснить... Глеб, я не хочу тебя жалеть. Я не хочу тебя унижать. Потому что ты — сильный человек, а для сильных людей жалость, на самом деле, страшное унижение. И я никак не могу понять, зачем ты ежечасно, ежеминутно наступаешь на горло своей гордости. Сам себя подвергаешь какой-то изощренной пытке, упиваешься беспощадным самоуничижением. Это же в чистом виде мазохизм. — А я мазохист, да, — тихо смеешься, устало проводишь ладонью по щеке. — А ты разве не знал, Валялкин? Обычно о жалости ты говоришь с иронией. С горькой такой, едкой иронией. Весь ужас в том, что ты не шутишь, когда предлагаешь всего себя, без остатка, в обмен на это мелкое, унизительное чувство. Ты и душу бы мне за него продал, если бы я согласился купить. Что значит, «не имеешь права требовать от меня большего»? Бред... — Ну как же? Через пять дней меня не станет... — что-то быстро прикидываешь в уме, озадаченно покачиваешь головой. — Да, теперь уже через пять... Уйду туда, откуда пришел — в Тартар. Мне ведь там самое место, так? И больше ты меня не увидишь. Ни-ког-да! Потому что такие, как ты, в Тартар не попадают... Тут только жалость и уместна, разве нет? — Я пойду с тобой. — Тебя, такого светло-принципиального, все равно не возьмут, — иронично прищуриваешься, усмехаешься. Но я серьезен. Я так же серьезен был, когда мчался на неисправном пылесосе сражаться с ветром, буйными молодыми драконами и своими собственными страхами. Я также серьезен был, когда ослепительно яркой искрой едва не убил смешного и наивного англичанина Гурия Пуппера. Я так же серьезен был, когда добровольно отправился в Дубодам отвечать за несовершенное преступление. И твоя усмешка исчезает. — Дурак! — сухо, но беззлобно произносишь ты. — Не вздумай. Да посмей только... Я до тебя и оттуда доберусь! Ты себе даже вообразить не можешь... Скажи, Глеб, что с тобой там сделали, в Тартаре? Ты ведь никогда не умел просить, никогда не переступал через свои желания, никогда не нуждался в чьей-то жалости. Ты требовал и всегда добивался желаемого, легко и непринужденно шел по головам и даже не думал считаться с чужим мнением. Ты сам для себя был высшей истиной. Сам себе закон, сам себе мораль... Тебя будто приучили к унижению. — Глупость. Чушь! Глеб, мне тебя действительно жаль. Но тебе не нужна моя жалость. Тепло, простое человеческое тепло. И немного понимания. — Как пафосно звучит... Впрочем, называй как хочешь. Пусть будут тепло и понимание. Странно, но тебе идет быть циничным. Цинизм — одна из немногих черт характера, оставшихся от тебя прежнего. Мы с тобой редко говорим о прошлом. Мы с тобой почти никогда не говорим о Тане. — Она ни о чем не узнает, — ты почему-то постоянно повторяешь именно эту фразу, словно пытаешься меня успокоить. — Когда все это закончится, ты сможешь вернуться. Как будто не было ничего — так будет правильно. Такое ужасное самопожертвование, полное самоотречение тебе не свойственно, Глеб. Мне становится по-настоящему страшно, когда я думаю об этом. Потому что никогда раньше не доводилось видеть «сломанных» людей. Потому что душа твоя, Глеб, сломана. И неужели ты правда думаешь, что я когда-нибудь смогу вернуться к Тане? Любовь не имеет значения. Я запутался. Я схожу с ума. Или уже сошел — я совершенно безумен. Я точно знаю, что никогда уже моя жизнь не станет прежней. Я никогда больше не смогу взглянуть Тане в глаза, честно, открыто. Я никогда не смогу ей лгать. Но и правды она тоже никогда не узнает. — Думаю, это было бы забавно. «Таня, мы должны расстаться! Я изменил тебе с Глебом Бейбарсовым». — Не смешно. — Знаю. Глупо... Скажи, Глеб, может быть ты знаешь, как мне жить дальше?