Звезда Хассалех

      — Дин звонил, — сказал Кроули, когда Азирафаэль вошел в свою лавку, прижимая к груди бумажный пакет с продуктами: после свадьбы Адама он собирался все же освоить человеческое искусство кулинарии, которое до этого оставалось для него недоступно. Ангел считал глубочайшей несправедливостью, что, наслаждаясь двумя продуктами человеческой изобретательности: едой и книгами, он не способен сам привнести вклад. И он собирался учиться. Нет возможности творить, станет великолепным ремесленником.       — Что сказал Дин? — весело спросил Азирафаэль, складывая продукты на стол и доставая из пакета апельсины, которые пахли совсем как в раю.       — Сказал, что видел их.       — Всех? — развернулся к нему ангел, мгновенно поняв, о ком идет речь.       — Не видел Габриэля и Вельзевул, но зато напоролся на Хастура с Михаил, — отозвался Кроули.

***

      Сэм и Дин направлялись в лучший тату-салон: Сэм нашел в книге Хранителей эскиз сложнейшей защитной татуировки, и необходимо было найти мастера невероятного уровня, чтобы тот ни в коем случае ничего не спутал.       — В интернете все его советуют, — пожал плечами Сэм, толкая дверь. — Он художник, да и салон приличный.       — Ты нас разоришь, — проворчал Дин, но пошел следом в темный коридор, завешанный картинами и фотографиями, и велел записать их к лучшему мастеру, самому хозяину, не к кому-то из его сотрудников, работа предстоит тонкая.       — Вообще-то надо записываться заранее, — недовольным тоном сообщила девушка, покрытая татуировками до бровей.       — Мы записаны, — Сэм отодвинул брата плечом. — Что смотришь на меня, естественно, я записался!       Винчестеры вошли в зал, пустой и огромный, где в середине стояли кресла и столы; работал один человек. Мастер поднял голову, когда они вошли; Дин обратил внимание на седые волосы, заплетенные в косу, но пряди все равно падали на глаза, доставая до места, где под черной марлевой повязкой должны быть губы.       — По одному боитесь? — усмехнулся он. — Ну, кто смелый?       — Мы братья и хотим набить одинаковые татуировки, — сказал Дин обязательную легенду. — Только чтобы они были точно как на рисунке. Можете?       — Молодой человек, вы меня оскорбляете сомнениями, — покачал головой мастер, раскладывая инструменты и надевая перчатки.       Работал мастер молча, сосредоточенно, и Сэм чуть не заснул, ожидая, пока тот закончит с Дином. Стоило в кресло улечься Сэму, как мастер усмехнулся:       — Дай мне хоть передохнуть, — сказал он, выключая лампу и снимая перчатки и маску. — Как раз проверю кое-кого.       Он набрал номер на мобильном, и в зал сразу же вошла девушка, держа в руке звонящий телефон. Дин сначала увидел только длинные ноги в черных туфлях на тонком, как игла, каблуке, а когда вскинул взгляд от танцующей походки, та уже зашла за широкую спину татуировщика.       — Снимай, я проверю, как там твои крылья, — сказал мастер, и девушка повернулась к нему спиной. Дин увидел в отражении в одном из непрозрачных окон, как татуировщик расстегивает на ней платье до пояса и проводит пальцем по позвоночнику между двумя черно-белыми крыльями, распахнувшимися по лопаткам. Коснулся губами ее шеи сзади, потом застегнул платье снова и спокойно проговорил:       — Все в порядке.       Девушка развернулась в кольце его рук, закинула тонкие руки ему на плечи, и в этот момент Дин узнал Михаил.       У него подкосились ноги: они никогда не должны были пересечься с ней, они теперь люди, они не помнят, не могут помнить — все эти панические мысли закружились в голове Дина бешеным хороводом. Он попытался успокоиться: ну мало ли, просто ей захотелось сделать себе татуировку, и что, что она выбрала именно крылья, ничего не значит, может, ей новой просто нравится тематика, но тут повернулся сам мастер, и Дин понял, кто это. Марлевая повязка до глаз, теперь снятая, скрывала четко вылепленные скулы, длинный рот, усмешку которого Дин видел в кошмарных снах.       Хастур, натянув перчатки и надев новую маску, наклонился над Сэмом.       Хастур и Михаил не должны были опять любить друг друга, они должны были все забыть! Дин сидел как на иголках; Михаил сочувственно посмотрела на него, потом вышла на минутку и вернулась со стаканом кофе, подала его Дину.       — Тебя брат потащил это делать? — спросила она, садясь рядом и касаясь локтем его бока. — По тебе видно, — она рассмеялась. — Ты смотришь на инструменты с таким ужасом, хотя сейчас не тебя колют.       — Он уже отстрелялся, за братишку переживает, — отозвался Хастур и поднял голову. — Слушай, Дин, ты какой-то бледный. Выйди-ка подыши.       — Нет! — Дин сидел, не отрывая взгляда от того, как игла в руках демона — бывшего демона, Дин — нет, бывших не бывает, он мог как-то запомнить, кто был против него — вонзается в кожу Сэма.       — Эй, посмотри на меня, — Михаил развернула Дина за подбородок к себе. — Все с твоим братом будет нормально, Хастур — профессионал.       — Хастур?!       Михаил рассмеялась и откинулась на спинку дивана.       — Он настолько перечитал Лавкрафта, что сменил имя даже в документах!       — Мне это имя больше подходит, — проворчал Хастур. — Ты-то что дергаешься? — спросил он уже Сэма.       — Я тоже… читал Лавкрафта, — отозвался Сэм, холодея от понимания происходящего.       — Это имя лучше, чем у некоторых, — Хастур снова включил машинку. — Да, Майкл?       — Майкл? — переспросил Сэм.       — Меня так зовут, — отозвалась Михаил. — Но кто-то до сих пор не может смириться и считает неимоверно остроумной шуткой говорить, что встречается с мужиком.       — Вы встречаетесь? — подал голос Дин и улыбнулся, скрывая волнение. — Эх, а я уже хотел номерок спросить.       — Не встречаемся, — отозвался Хастур. Повисла пауза.       — Потому что мы женаты, — сердито договорила Михаил. — Хастур, шутить — это не твое!       — А как познакомились? — спросил Дин, стараясь как можно более расслабленно откинуться на диван и повторяя про себя, что это всего лишь совпадение, люди влюбляются друг в друга постоянно, а у этих точно родство душ за столько тысяч лет.       — Столкнулись на улице, — отозвалась Михаил, глядя на то, как Хастур аккуратно заклеивает татуировку Сэма. — И первые два дня я даже не знала, как его зовут, спросила только на третий.       Хастур оттянул перчатку и выстрелил ей точно в корзину через весь зал, и Дину с Сэмом стало не по себе от такой меткости. В студии уже никого не было, даже девушка со стойки ушла; за окном было темно, в коридорах тоже; погасили свет. Дин и Сэм пошли на светящуюся табличку «выход», полагая, что Хастур и Михаил пошли через другой ход.       — Если будете в городе, заходите через пару недель, я посмотрю, все ли в порядке, — низкий голос Хастура заставил Дина подпрыгнуть. Бывший демон держал телефон, экран снизу подсвечивал его бледное лицо, и оттого черные глаза касались такими-же непроницаемо-глубокими, как раньше.       — Все всегда в порядке, — добавила Михаил, и они вышли на улицу. — Но вдруг еще что-то набить захотите. Пока, — она послала Дину воздушный поцелуй, подмигнула Сэму и обняла руку Хастура.       — Я звоню Азирафаэлю.       — Звони Азирафаэлю, — одновременно сказали братья, когда за бывшими демоном и архангелом закрылась дверь дорогого ресторана, и Дин выдернул из кармана телефон, как оружие. Ангела не было в лавке, но зато там находился Кроули, который пообещал и передать, и разобраться.

***

      — Мне надо в Америку, — сказал Азирафаэль.       — Зачем? — Кроули закатил глаза. — Даже если они вспомнят, они теперь люди, обычные люди, которые ничего не могут, кроме как замаливать грехи. Пусть поскорбят, полезно.       — Ты не понимаешь, — ангел нервно прошелся по лавке. — Если они вспоминают прошлое, то могут подумать, что сходят с ума, да и… о Боже, нет. Ты понимаешь, что Габриэль с Вельзевул тоже могут вспомнить?       — И что?       — Это ужасно! Потерять ребенка — ужасно, но знать, что ты сам его убил, невыносимо. Я не могу этого допустить. Я умею стирать память людям, поэтому если они начали вспоминать, я должен им помочь.       — Что за комплекс спасителя, ты что, ангел, что ли? — тяжело вздохнул Кроули, поднимаясь на ноги. — Надеюсь, ты не исчерпал месячный лимит чудес, потому что самолеты — это последнее, где я хотел бы оказаться.       — Ты летишь со мной? — недоверчиво спросил Азирафаэль. — Но… ладно. Но лимит исчерпан. Я возьму нам билеты.

***

      Сэм и Дин ждали гостей из Британии в условленном месте, и как только ангел и демон уселись за столик, младший Винчестер развернул к ним ноутбук.       — Сразу хочу сказать, что нас насторожило то, что они вместе, хотя он должен быть в Австралии, но оказывается, ко всему прочему он еще и художник, который рисует… по сверхъестественной тематике, — сказал Сэм, показывая сайт. — Католики готовы его порвать на части за то, что основная тема его произведений — это ад и рай, которые он изображает слишком уж странно с точки зрения верующих и чересчур правдоподобно с нашей точки зрения.       — А можно где-то посмотреть его картины? — спросил Азирафаэль, с неприязнью глядя на черно-белый интерфейс, больше похожий на сайт ритуальных услуг, чем на страницу известного на весь мир художника.       — У него сегодня выставка, он там будет, — Дин показал четыре билета. — Ненавижу этот город, я потратил денег больше, чем за всю свою жизнь. И на что? На две татуировки и выставку! Выставку!       — А он потратил на свои книжонки четыре тысячи фунтов, а лимит чудес на месяц исчерпан, и угадай, кто платил всю последнюю неделю, — подхватил Кроули, обретший в Дине родственную душу. В прошлую встречу они и парой слов не перебросились.       — Сэмми понравилось то, что рисует этот ваш Хастур, — вдруг сказал Дин. — Ну-ка, Сэмми, признайся, что тебя заинтересовало больше: вспомнил ли он свое прошлое, или как он нарисовал демоницу?       — Какую демоницу? — не понял Азирафаэль.       — Самая знаменитая его картина, — пояснил Сэм. — Как только что павший ангел выбирается из кратера вулкана.       — О… — только и вымолвил Кроули, глядя на Сэма через темные стекла очков.       — Что не так? — Дин переглянулся с братом.       — Ну… дело в том, что когда мы все, как вы называете, падали, кое-кто действительно упал в вулкан. Это была Вельзевул, и, честно говоря, я вряд ли когда-нибудь это забуду.       — Потом надо будет навестить и Вельзевул, и Габриэля, — взял на заметку Азирафаэль. — Может быть, у них тоже что-то… вызвало воспоминания. Может быть то, что Хастур с Михаил оказались рядом, столкнулись, как-то спровоцировало память?       — Как они вообще могли встретиться, он был в Австралии?! — Кроули снял очки и с усилием провел по лицу ладонями. — А я уж было подумал, что все закончилось.       — Вероятно, на выставке будут его поклонники, можно узнать у них, — предположил Сэм.       — Только истории хастуровских любовных подвигов мне не хватало, — обреченно вздохнул демон. — Где ж я так провинился, ну, те события не в счет? Я Апокалипсис остановил, войну между адом и небом, худо-бедно с жертвами и разжалованием в люди, но предотвратил, почему я теперь должен что-то вообще делать?!       — Зачем надо было его привозить? — шепотом спросил Сэм у Азирафаэля.       — Вообще-то он сам захотел, — извиняющимся тоном ответил ангел, пожав плечами, потом посмотрел на часы на цепочке, которые достал из кармана. — Я думаю, стоит уже пойти.       На слишком приличного Азирафаэля при входе посмотрели с удивлением, но никто не сказал ни слова; большинство поклонников творчества Хастура выглядели как Кроули, тот даже занервничал.       Выставочный зал представлял собой лабиринт из простых белых пронумерованных стен, на которых висели картины разных цветов, размеров и лет.       — Концепция представляет собой альбом воспоминаний, — вещала какая-то невысокая девушка в черном платье с принтом одной из картин. — Это своеобразное понимание вселенной, наложенное на собственную жизнь. Хастур попал в аварию, когда был в Австралии, и так никто и не узнал ни откуда он, ни что у него за семья, он не помнит своей жизни, но можно понять, как он представляет себе то, что было в прошлом, если посмотреть на расположение картин.       Азирафаэль осторожно присоединился к немногим слушающим: рассказ, очевидно построенный на обрывочных сведениях и догадках, тем не менее оказался захватывающим.       — Посмотрите, в самом начале картина «Зарождение света» — это символ его рождения: мы видим размытую полосу в пустоте, в то же время это — отсылка к чему бы вы думали?       — К сотворению мира, — вдруг сказал Кроули и повернулся к Азирафаэлю. — Кстати, похоже.       — Да, — самоназначенный экскурсовод обрадовалась интерактивности: люди вокруг нее не задерживались, предпочитая рассматривать в тишине. — А следующая картина, которую он, кстати, написал совсем недавно, — это аллюзия на его семью. Видите? Высокие фигуры, они касаются краев холста, скорее всего, это родители и другие взрослые, которые его окружали, а эти, поменьше, другие дети.       — Это Люцифер, Габриэль и Михаил, — Кроули указал на три основных силуэта.       — А это ты, — добавил Азирафаэль на арамейском, кивнув на фигуру в отдалении.       — Да, — вновь влезла рассказчица. — Он показывает свою семью как ангелов, но как мы потом увидим, там не все гладко. Давно вы интересуетесь его творчеством?       — Очень, — искренне сказал Кроули. — Видите ли, меня интересуют патологии, а его картины глубоко патологичны и показывают психопатичную натуру. Вы продолжите? — он посмотрел на девушку с выражением искренней надежды на лице.       — Зачем ты так? — горько спросил Азирафаэль, когда девушка, сердито поджав губы, ушла от них подальше.       — Потому что он — кумир молодежи теперь. Кумир. Хастур! Напомнить, что он делал?!       — Он не помнит, — Азирафаэль повернул за угол и замер, невольно схватив за руку Кроули. Демон спустил очки на кончик носа, тоже неотрывно глядя на огромное полотно, изобразившее архангела во всем его неземном великолепии. — Это… Михаил, — севшим голосом сказал Азирафаэль. — А… архангел Михаил.       — Я узнал, кто меня с Небес сбрасывал, спасибо, — Кроули с трудом отвернулся: строгий взгляд Михаил с картины выворачивал наизнанку.       — Как он смог так изобразить? Ведь невозможно, но я… я чувствую страх. Самый настоящий трепет перед этой картиной, — Азирафаэль посмотрел на свои руки. — Невероятно.       Он огляделся: не только на него и демона картина производила подобное впечатление. Люди отводили глаза, кто старался поскорее пройти мимо, кто наоборот, задерживался и смотрел, испытывая себя.       — Как отвратительно, — сказал Азирафаэлю остановившийся возле него человек в костюме и с белым воротником священника. Кроули побрел смотреть дальше в одиночестве. Ангел подумал, что тот, видимо, выбрал его в собеседники из-за костюма. — Изображать свою подружку в виде архангела! Вы не знали? — он протянул Азирафаэлю буклет. — Он рисует ее ангелом, точнее, архангелом, причем конкретным — Михаилом! Кощунство!       — Вы еще дальше не смотрели, — оскалился вернувшийся Кроули и дернул Азирафаэля за рукав, довольный как никогда. — Пошли, ангел.       Он довел его до следующего поворота, отошел и стал смотреть со стороны. Азирафаэль не подвел: несколько секунд постоял в шоке, даже не дыша, потом юркнул назад в безопасный коридор. Демон расхохотался и, схватив его под локоть, потащил ближе к первой картине.       — Смотри, какое мастерство! Они как живые тут!       За поворотом был коридор, названный самими организаторами «коридором страсти»: белый, словно из камня высеченный демон, и гибкое, нежное тело ангела — Хастур был к себе беспощаден, изобразив в собственном портрете нечеловеческое жуткое выражение. Галерея была омерзительной, демон на всех картинах казался настолько отталкивающим при объективно гармоничных чертах лица, что успех был гарантирован. Кроули с шумом втянул воздух сквозь зубы, увидев знакомый ему сюжет, где Михаил отрезает свои волосы. Как точно, как страшно точно; несмотря на откровенность сцен, здесь мало кто задерживался. Те, кто пытались смотреть только на изображенную на полотнах девушку, все равно натыкались глазами на демона-собственника, который защищал свое сокровище от других даже на картинах.       — Я не думал, что он будет рисовать… такие подробности, все же это… очень личное, — Азирафаэль искоса посмотрел туда, где Михаил в блаженстве выгнула спину, лежа на резном каменном полу в какой-то пещере, а Хастур намотал на руку ее еще длинные волосы. — Но я примерно понимаю, что чувствуют люди. Они не могут ассоциировать себя с кем-то на картине и не могут отвлечься от присутствия демона на ней. Те, кто пришли сюда с похотливыми мыслями, не могут почувствовать удовлетворения, потому что им нет никакого места здесь, те, кто пришел за уникальным мастерством, не могут отвлечься от сюжета. Это настолько ужасно, что я даже не знаю, можно ли считать это искусством. Пойдем отсюда, — он поскорее свернул в следующий коридор и замер в проходе. Его бы толкали, но останавливался на пороге не только он.       Как раньше Михаил, теперь посетители выставки видели огромную картину, изображающую Габриэля — и как та, он был в облике архангела. Сверкающий грозный взгляд приковывал к месту, давая понять, что всеведение высших сил — отнюдь не преувеличение; Габриэль с холста видел каждого насквозь. Нарисованный в человеческий рост, он казался огромным, заполняющим собой все пространство вокруг — как чувствовалось при личном общении с архангелом.       — Можешь считать меня слабовольным и, как ты говоришь, тряпкой, но меня тянет преклонить колени, — шепнул Азирафаэль демону.       — Фу, как некультурно в общественном месте, — машинально ответил Кроули, чувствуя то же самое. Хастур каким-то непостижимым образом сумел поймать, уловить и передать практически безграничную силу любимого архангела Небес.       Следующий коридор был посвящен Вельзевул: Кроули мгновенно узнал тронный зал и коридоры, но он понятия не имел, что, оказывается, владыка ада периодически лежала на своем рогатом троне, укрыв ноги пледом и опустив пальцы свесившейся вниз руки в чашку с медом. Он все же плохо знал ее, хотя подчинялся напрямую ей всегда, с самого начала существования преисподней: по его мнению, она была справедливой по законам джунглей, не излишне жестокой, но не имевшей никаких границ, а главным ее грехом было равнодушие ко всему, что не касалось ее напрямую. А теперь из картин Хастура Кроули узнал, что Вельзевул, оказывается, закатывала пиры, каталась по аду на мертвых конях и в дни, когда не надо было никого принимать, надевала нацистскую форму и резалась в карты с проклятой душой Генриха Гиммлера.       — Это уже баловство, — прыснул Азирафаэль, когда они с Кроули повернули в новый коридор, полный сочных красок: Хастур здесь изображал жизнь в качестве человека на Земле. Михаил, уже без сияния и грозного взора архангела, держа на груди развязанный купальник, выплескивала воду из бутылки словно на зрителя. Вельзевул, обняв гитару, которая больше нее самой, уселась на смятом покрывале. Автопортрет Хастура с Габриэлем — оба на ступеньках какого-то античного здания, Габриэль уткнулся в какие-то бумажки, а сам Хастур рисует, положив на колено альбом.       — Баловство? — переспросил Кроули. — Смешно тебе?! Знаешь, о чем это все говорит? О том, что они мало того, что знакомы, так они еще и вместе все время. Четыре человека с одинаковой амнезией. Они не идиоты, даже если люди. Ладно, Вельзевул и Михаил не идиотки, за этих двоих я не ручаюсь.       В последнем коридоре снова была толпа: Кроули уже хотел было щелкнуть пальцами и оставить Хастура без поклонников, но Азирафаэль успел перехватить его руку.       — Сама Майкл говорила в интервью! — все та же инициативная девушка-экскурсовод на волонтерских началах взмахнула какими-то листами. — Что она спешила, и ей показалось, будто у нее развязался шнурок, она посмотрела вниз, а потом… а потом «я вскинула взгляд и увидела напротив себя человека, который смотрел на меня одновременно спокойно и восторженно, а потом молча взял меня за руку. И я перестала куда-то торопиться. Как его зовут, спросила на третий день».       Толпа встретила цитату аплодисментами, за жизнь художника и его протеже следили множество журналов, а то, что они практически не расставались и появлялись вместе на всех мероприятиях, только подогревало любовь поклонников — всем нравятся красивые пары. Девушка, отойдя от картины, которую старательно закрывала спиной, позволила всем увидеть.       Комната на картине была изображена словно из верхнего угла. На постели лежала Михаил, раскинув по черной простыне руки и крылья, бело-прозрачные, как чистейший лед, но имеющие цвет, растворенный в них туманом. Сам Хастур сидел рядом, вытянув одну ногу на стоящий перед кроватью стул, на спинке которого лежала смятая и второпях снятая одежда. Они едва касались друг друга, но чувствовалось, что Михаил смотрит на его спину, а его пальцы поглаживают ее колено. Азирафаэль вдруг почувствовал любовь, как чувствовал ее всегда рядом с искренне любящими людьми, но это была всего лишь картина. Так не должно быть!       — Ты знал, что он так рисует? — спросил Азирафаэль у Кроули, который даже не нашел, что бы сказать язвительного. Простой сюжет картины был до того возвышен, что наворачивались слезы.       — Знаешь ли, в аду не особо ценят семейные зарисовки, — отозвался Кроули, потом добавил уже без издевки. — Нет. Не знал. Я вообще не знал, что он способен на что-то, кроме применения грубой силы.       — Он ведь еще соблазнял, — напомнил Азирафаэль. — Ты сам говорил, что когда он тащил к тебе Адама, он по пути умудрился совратить священника! И это с ребенком на руках. Я до сих пор не понимаю, как это ему удалось, — он помолчал. — Только не надо опять представлять!       Кроули задумался, передернулся:       — Я точно не хочу знать!       Они вышли в фойе, где их уже поджидали Дин и Сэм.       — Я спросил, они должны приехать, Хастура уговорили на получасовую пресс-конференцию, — сказал Сэм. — А у меня есть удостоверение журналиста и — спасибо копировальному центру напротив — аккредитация. Что мне спросить?       — Я сам спрошу, — Кроули вырвал у него из рук бейджик. — Ты у него символы себе на спину бил, он тебя узнает, идиот.

***

      — Надень это, — Хастур бросил в Михаил какое-то платье и сел в кресло с сигаретой, наблюдая за тем, как медленно соскальзывает с ее плеч шелковый длинный халат.       — С каких пор ты разбираешься в моде, — фыркнула та, переступая босыми ногами через халат и поднимая платье на вытянутых руках.       — Я хочу, чтобы было видно твои крылья, — отозвался Хастур. — Заодно покажешь их.       — Габриэль наверняка себе такие же захочет, — недовольно сказала Михаил, надевая платье и поворачиваясь спиной к Хастуру, чтобы затянул шнуровку на пояснице. Тот подошел, положил ладони на ее талию.       — Мы можем не идти на выставку, — тихо сказал он, касаясь губами ее плеча. — Все равно они собирались опоздать, вот и мы поедем только праздновать. Не люблю журналистов.       — А что любишь? — Михаил запрокинула голову, закрыв глаза.       — Тебя, — Хастур провел руками по крыльям на ее спине осторожно, словно там действительно были мягкие перья.       — Надо пойти, — Михаил покачала головой, разворачиваясь и закидывая руки ему за голову. — Тебя на эти полчаса месяц уговаривали.       Хастур медленно потянул шелковый шнурок, затягивая талию Михаил так, что ей стало трудно дышать.       — Теперь ты будешь хотеть окончания получасовой экзекуции не меньше меня, — усмехнулся он и потянулся за свитером.       — Пиджак, — не терпящим возражений тоном напомнила Михаил.       — Что я тебе такого сделал, за что?       Михаил вытащила из шкафа единственный пиджак и вручила Хастуру, достала из коробки новые туфли.       Кроули проследил напряженным взглядом за тем, как Хастур отодвигает себе стул ногой и садится, хмуро оглядывая собравшихся. Азирафаэль едва уговорил Сэма и Дина уйти и наблюдать из-за двери, потому что Хастур точно их узнает. Черные глаза бывшего демона на миг задержались на лице Кроули, но он ничем не выдал узнавания или каких-то других эмоций.       Михаил придвинула к себе микрофон и начала с дежурной фразы, что рада всех видеть, просит тех, кто хочет задать вопрос, поднимать руку, а также выключить все средства записи, видео снимается и потом будет разослано всем присутствующим в соответствующие агентства.       — Что ты хочешь спросить? — шепотом спросил Азирафаэль.       — Откуда он знает, как выглядит ад, — отозвался Кроули. — Очень уж мне интересно.       — Не надо, — попросил ангел. — Если он помнит, он не скажет правды.       — Я почувствую, лжет он или нет, — ответил Кроули. — Не мешай!       Посыпались вопросы; на большую часть отвечала Михаил, Хастур лишь кивал и говорил ей что-то на ухо, она озвучивала вслух. Спрашивали в основном о дальнейших проектах, о выставках, новых сюжетах, о том, будет ли он, как обещал, продумывать декорации к сериалу о дьяволе — на этом моменте Хастур расхохотался таким смехом, что у ангела и демона мурашки побежали — но потом Хастур вдруг впервые посмотрел в зал, оторвав взгляд от Майкл.       — Вон те двое, — он безошибочно указал на Азирафаэля и Кроули. — У вас ко мне вопрос. О чем?       Демон поднялся на ноги, игнорируя восторженные шепотки кругом: еще бы, Хастур сам выбрал тех, кто задаст вопрос, такого никогда не бывало.       — Ты видел ад, Хастур? — поинтересовался он впрямую, бесстрашно ухмыляясь, хотя все его мышцы словно застыли от ужаса перед тем, кто по силе был равен архангелам.       — Да, — Хастур чуть наклонил голову. — Он до сих пор снится мне, — Хастур не отрывал черного взгляда от Кроули, и тот не мог понять, помнит ли он свое прошлое. Он не лгал, это чувствовалось, но… он ведь художник, вполне вероятно, что он адские флешбеки воспринимает как источник вдохновения.       Если бы он не добавил последнюю фразу:       — А ты его помнишь? — и в этот момент Кроули понял, что у него вовсе не австралийский акцент; это староанглийский середины четырнадцатого века.

***

      — Он точно помнит, клянусь чем угодно! — Кроули опрокинул в горло стакан виски; он говорил тихо, но в грохоте клубной музыки, от которой вибрировал пол бара, ангел слышал его прекрасно. — Это Хастур, настоящий Хастур.       — Михаил не помнит, — задумчиво сказал Азирафаэль. — Она узнала бы меня тогда, но нет, она никак не отреагировала. Что нам делать с Хастуром?       — А он человек вообще? — демон нервно качнулся на стуле. — Я вот совсем не уверен.       — Бог сказал, они теперь люди, — неуверенно сказал ангел. Дин и Сэм не смогли прийти, их звала вперед их «работа», к тому же они были уверены, что страж Эдема и древний демон-искуситель справятся самостоятельно.       — И что они ничего не будут помнить, — издевательски добавил Кроули. — Но Хастур говорит на староанглийском, рисует ад и демонов, трахает Михаил и еще и может в рай попасть, потому что он в курсе, что в аду несладко, и делает все так, чтобы правила не нарушить.       — Но что мы можем сделать? — Азирафаэь посмотрел на дальний столик, где, закинув руку на плечо Майкл, сидел Хастур; вот они повернулись, Михаил даже встала, приветствуя… ангел их сначала не узнал.       Габриэль вместо приветствия одним махом выпил стакан коньяка и упал на мягкий диван, убирая рукой покрашенные в черный волосы и обнажая выстриженные виски, рассмеялся и крепко поцеловал в губы Михаил, потом повернулся к Хастуру, видимо, шутливо извинился. Расстегнул кожаную куртку, открыв на всеобщее обозрение майку с нарисованным на груди словно расстрелянным прицелом. Вельзевул рядом с ним в простой серой футболке и мягких брюках казалась ангелом небесным.       — Михаил разоряет банки и небольшие страны, Габриэль стал адреналиновым наркоманом, а Вельзевул спасает жизни, и Хастур всем наглядно показывает, что в ад соваться не стоит. Тебе не кажется, что они местами поменялись? — спросил Кроули.       — Если Хастур помнит, он не сможет попасть в рай, — обеспокоенно сказал Азирафаэль.       — Ну так радуйся, — фыркнул демон и добавил. — А почему это?       — Первая заповедь для людей — это вера, — вздохнул ангел. — А ангелы и демоны не могут верить, они знают. И Хастур знает, значит, он не совсем человек. То есть, не может попасть в рай как человек, а он демон, и потому у него нет шансов.       — Но вдруг он пожертвует собой? — подумав, предположил Кроули. — Тогда он вполне способен оказаться в раю. О… о нет. Нет, нет, нет!       — Что? — невинно спросил Азирафаэль.       — Я знаю, о чем ты подумал. Нет, не надо, умоляю! Давай просто вернемся в Лондон и забудем о них всех.       — Ты не можешь знать, — уперся ангел. — Ты не способен видеть мысли эфирных созданий.       — У тебя все на физиономии написано, — вздохнул Кроули. — Ты хочешь устроить ему мученическую кончину во имя попадания в рай. А ты не думал, что Михаил может отправиться в преисподнюю? И они снова будут по разные стороны баррикад?       — И Габриэль и Вельзевул… — тихо проговорил Азирафаэль. — Они тоже стали… поменялись местами. Только посмотри.       Посмотреть было на что: Вельзевул то и дело хваталась за телефон, объясняя, как кого спасти, а Габриэль, обнимая ее, заглядывал в вырезы всем сидящим вокруг женщинам. У него подрагивали руки, и вид был возбужденный и скучающий одновременно. Кроули не встречал Габриэля часто, чтобы знать его привычки, но он помнил его как холодного, равнодушного архангела с отталкивающе дружелюбной улыбкой, лживой настолько, что казалось, будто он где-то подсмотрел этот жест и пытается неумело повторить, не понимая, отчего зарождается настоящая улыбка. Теперь он не улыбался. Рот сжался в прямую линию, лицо стало печальным, а глаза — совершенно больными. Он держался за Вельзевул как утопающий за спасательный круг — он был человеком, и Кроули мог чувствовать то отчаяние, в каком пребывал бывший архангел: он был лишен чего-то, он сам не знал, чего именно, но невыносимо страдал, забивая пустоту внутри покоренными вершинами, сердцами, алкоголем. К Вельзевул его тянуло инстинктивно, он просто не мог без нее, как увидел однажды по телевизору маленького хирурга в смешной бандане с нарисованными злобными красными глазами, так и пропал: приехал непонятно зачем в ее холодную страну, прождал почти сутки, пробравшись в кабинет, где она отдыхала после операций, а когда она вошла, не включая свет, стянула через голову футболку и рухнула лицом вниз на диван, заснув еще до того, как голова коснулась подушки, сел рядом и принялся гладить по коротким, но все равно спутанным волосам, не зная, что и сказать, когда она проснется. Я увидел вас по телевизору и понял, что вы — моя судьба? А ведь так и есть, он ни словом не солжет. Но хирург, проснувшись по звонку, даже не стала ничего выяснять.       — Вламываться в мой кабинет нельзя, — сказала она. — Я освобожусь в одиннадцать, вот номер моей машины, она на парковке перед входом, — она вынула из кармана ручку и написала номер прямо на ладони Габриэля. — Можешь подождать меня возле нее.       Она считала идиотизмом его адреналиновый голод, он — глупостью желание спасти всех во имя того, кого не спасли, она не любила грубость в постели, но в определенный момент сильнее затягивала на шее Габриэля ошейник, и тот едва не плакал от наслаждения, он приучился отвозить ее на работу вовремя в те дни между экспедициями, когда жил у нее. Габриэль познакомился с Хастуром в самолете, когда летел в Америку для спуска в каньон, вывалил ему всю свою жизнь, признавшись попутно в амнезии, рассказал о мрачном враче, которого любит, если можно так выразиться, и Хастур, усмехнувшись, попросил ее описать, а сам стал набрасывать рисунок, как казалось Габриэлю, с его слов.       — Охренеть, — когда новый знакомый оторвал листок и протянул ему, только и смог сказать Габриэль, рассматривая портрет. — Только она не носит такое… что это орден? На нее здесь. И волосы тут длиннее, но это точно она! Как ты так ее увидел?       — Одежду ты не описывал, — усмехнулся Хастур. — И я добавил пару деталей от себя. Я рад, что угадал.       Наблюдая за Габриэлем и Вельзевул, Азирафаэль упустил тот момент, когда Хастур исчез из-за стола. Михаил продолжала сидеть с Габриэлем и Вельзевул, ведя беседу, и то и дело поправляла на себе черный пиджак Хастура, который тот набросил ей на плечи, прежде чем исчезнуть. Ангел обернулся, и в тот же миг художник из преисподней опустился на стул перед ним и демоном, положил ладони на стол — Азирафаэль не знал, но именно так садились в аду за стол переговоров, показывая, что нет оружия: демоны друг другу не доверяли.       — Ты задал интересный вопрос мне, — без приветствий сказал Хастур, глядя в глаза Кроули, и отчего-то тот знал, что бывший демон видит его змеиные зрачки сквозь темные стекла очков.       — Хастур, — оскалился тот. — Какая честь лицезреть герцога снова.       — Зачем тебе все это, Хастур? — Азирафаэль обвел рукой пространство. — Если ты знаешь обо всем, неужели тебе интересно?       — Став человеком, я кое-что познал, — Хастур придвинул к себе салфетку и стал задумчиво водить по ней карандашом. — Что-то сродни непостижимому замыслу.       — Никакого плана нет, Бог сказала нам, — прервал Кроули.       — Он просто не записан, — отозвался Хастур. — Для этой Земли. Потому что это черновик.       Кроули и Азирафаэль переглянулись и наклонились вперед поближе к бывшему демону, который старательно рисовал на салфетке изогнутое дерево; Кроули узнал изгиб ствола — он, свернувшись змеем, свисал с него, почти касаясь раздвоенным языком лица Евы.       Хастур поднял глаза от импровизированного холста.       — Когда-то я создал звезду гораздо ярче и интересней Солнца, а Габриэль и Вельзевул создали человека, который оказался лучше Адама и его детей. В великой книге история будет написана начисто, и она будет лучше великого плана.       — Это вера, истинная вера, — констатировал Азирафаэль, посмотрев на Хастура. — Как ты сделал это, зная истину?       Бывший герцог пожал плечами и медленно поднялся на ноги, поймав взгляд ангела, остановил его жестом:       — Не благословляй, у меня потом голова болит, — он выпрямился, разминая спину, и на миг ангел и демон увидели огромные угольные крылья, накрывшие непроницаемой тенью весь клуб, и в глубокой черноте мерцали далекие звезды, те, которых не создавал Кроули.       Когда Хастур вновь уселся за свой стол, Майкл сразу же придвинулась к нему вплотную, спрашивая, о чем он разговаривал с теми незнакомцами. Габриэль скользнул равнодушным взглядом по лицу Азирафаэля и снова повернулся к Вельзевул, словно только вспомнив, что вообще-то он ее обнимает.       — Я где-то их видел, — задумчиво сказал он. — Особенно этого блондинчика. Точно видел.       «Показалось», шепнул Азирафаэль, почувствовав его мысли.       — Показалось, — Габриэль послушно отмахнулся и ткнулся губами Вельзевул в висок, отвлекаясь от неинтересных соседей. Он всегда остро ощущал конечность своей жизни и потому не желал тратить драгоценное время на подобные мелочи, как какие-то странные незнакомцы.       Какое-то странное радостное тепло разгорелось внутри, но Габриэль списал это на счастье от момента отдыха с лучшими друзьями, а если бы кто сказал ему об ангельском благословении, не поверил бы и рассмеялся отрывисто и громко — как смеялся когда-то главный архангел Небес.