Бытие

* Дин в своей жизни, считай, видел Сэма всякого. Сэма заучку и Сэма-охотника. Сэма в костюме тройке и Сэма в очках — чтоб их — бабочках. Сэма без души и Сэма с демонскими глазами. Помнит видеозапись, где Сэм с пересушенным, выхолощенным взглядом щеголяет в водолазке, а ля Стив Джобс. Он бы не удивился, если бы над головой Сэмми однажды воссиял нимб — и уж точно он бы не удивился рогам, его мелкий всегда был чертенком, даже если не принимать во внимание ту историю с Люцифером. Однако. Все же есть то, чего он не ждет. Он не ждет Сэма в кожаных, мать его, штанах. — Сэмми. Серьезно? Сколько коров почило, чтобы прикрыть тебе задницу? — интересуется Дин вместо «здравствуй». Вместо «здравствуй», вместо «как ты справлялся один?», вместо «как же я рад видеть тебя, чувак», и даже вместо «ты жив». Вместо «господи, Сэмми, мы живы». Сэм со стуком кладет шлем на столик и садится напротив брата. Он как будто бы стал еще выше, еще длиннее — стулья низкие, и Сэм складывается величественно и пугающе, как небоскреб при сносе. — Это не натуральная кожа. Напыление на синтетике, — отвечает он. — Ну естественно, Покахонтас, — Дин не хочет, но все-таки в его голосе прорывается нежность. — Правда. Курточка с бахромой? Сэм глядит на него нечитаемым взглядом. Осматривает. На лице (вокруг глаз почему-то чуть больше загара, чем на скулах) ни единой эмоции. А потом говорит: — Дин. Ты жив. И в глазах у него туман. Дин победно ему салютует бутылкой, кривит губы в ухмылке — лишь слегка виноватой — пожимает плечами. Сэм пытается сохранить лицо, сдерживает ползущие в стороны уголки губ, скупо хмыкает. А потом они тихо смеются — как смеялись на заднем сиденье Импалы над шутками, о которых не скажешь отцу, как смеялись над страхами перед клоунами и самолетами, как смеялись порой после лютой, самой трудной охоты над какой-нибудь ерундой. Как смеются всегда, когда в глазах печет от облегчения, и Сэм сдержанно бьет кулаком по колену, сгибаясь от смеха, а Дин чуть подвывает и хлопает по столу. * Байк огромен, под стать Сэму. Чуть винтажный, красивый, мощный. — Где ты держишь оружие? — интересуется Дин сурово. Он заранее не одобряет любую измену Детке. А тут пахнет изменой, ну правда ж. С таким-то монстром. — У меня есть пикап для серьезных поездок, Дин. — И где… — Дин, — младший брат перекидывает ногу через седло. Протягивает второй шлем. Дин оглядывается на Детку. Черт, хочется. Сэм глядит на него и старается не ухмыляться. Дипломат хренов. Мелкий любимый говнюк. * Дин кричит боевой клич чероки, хватаясь за куртку Сэма. А потом прижимается ближе и держится, просто держится. Скорость бешеная, Детка, может, смогла бы такое, но по совести, Дин бы ее поберег от чрезмерных нагрузок, старушку свою. Дин обхватывает брата запросто — не напрасно он настаивал, чтобы Сэмми не перекачивал спину, правильно. Дин вдыхает запах этой придурошной куртки — и это вот все же кожа — и думает: «пронесло». * — Ну, что дальше? Нормальная жизнь? — Дин спрашивает отрывисто, потому что однажды пришлось бы это спросить. Ему сорок, и он мужик в самом соку, он не выйдет в тираж просто так, но вот Сэмми. Сэмми. Дин давно просек, что его младший подходит для мирной жизни еще меньше него. Из него вышел классный лидер, и приемный отец неплохой, из него не вышло Мессии, и не вышло, совсем, адвоката. Но что дальше? Чак сказал: сам попробуй. Если думаешь, что сумел бы выписать что-то клевое, что-то лучшее — вот тебе чистый лист, ручка — давай, вперед. Если хочешь быть лучшим творцом, чем твой Бог — ну давай, поспорь с Богом. Выбери себе жизнь, Дин Винчестер. Любую. Себе и ему. Так, чтобы сам не взвыл от того, что все это — не то, не твое. На гражданку Дин Сэма не пустит. Загнется там брат, вот что. Сэмми корчит знакомую рожу, стервец: — И что сделаем? Бар откроем? У него ноутбук на коленях, и пальцы тонкие исполняют на клавиатуре ни дать, ни взять, фугу в каком-нибудь ре-мажор. Дина враз передергивает. Михаил испоганил ему мечту, тут ничего не поделать. — Ты можешь снова предоставить охотникам бункер, — щедро предлагает он. — У тебя получалось неплохо. Кадык брата дергается. Неплохо. А потом их всех выжгло к чертям, всех, кого Сэм пытался спасти. Не то. * Чак простил Дина слишком легко. — Когда борешься с Богом, Дин, получаешь по вере, — объяснял он тому, а Винчестер давил на ладонь, чувствуя ослепляющий ужас, какого не знал до сих пор. Нет, серьезно, победа в арм-рестлинге, Чак? Если Дин победит — Чак сделает, что угодно. Разрешит Джеку восстановить мир — тот, жуткий, разрушенный Михаилом 2.0. Запечатает Ад без возможности вновь распахнуть преисподнюю. Создаст чуть больше ангелов — купидончиков хреновых, не особо амбициозных работяг, каких вечно недостает. Приберет монстров, призраков и умертвий — слишком много их. Кроули с Габриэлем вернет. Ну, конечно, не так радужно. Но о радуге, кстати… — Попрошу Сэмми единорога, — рычал Дин, и наваливался вперед, и давил, и давил на ладонь, чувствуя, как касается мира, вселенной, ебучего дальнего космоса. Чак внезапно пах пылью и мятной жвачкой, кровью и своей сестрой. Дин попросит его воскресить Сэмми снова. Снова. И снова. И снова. Дин знал, что проиграет. И он знал, что умрет. Но он пробовал. Пробовал. Пробовал. Рука Чака никак не могла шевельнуться — и не шевелилась. Сдвинуть шарик Земли Дин боялся — если слишком сильно упрется в эту слабенькую, суховатую мягонькую ладошку третьесортного беллетриста, завязавшего алкоголика. Если будет опора — говорил Сэм, цитируя Аристотеля. Кажется, Аристотеля. Дин тогда не сказал ему: ты моя точка опоры. Сэм сказал: почему Аристотель не упомянул про рычаг? Думаешь, землю можно подвинуть каким-нибудь гвоздодером? Дин Винчестер не слишком любил этих греческих умников. Дин простой как кусок арматуры. Сошел бы он за рычаг? * — Сэмми, что ты там все печатаешь? — Дело ищу. — Не ври. Сэм сидит на кровати в мотеле, закатное рыжее солнце греет спину ему, золотит волосы, пальцы и клавиатуру. Экран засвечивает, удобнее отвернуться, но тогда Дин увидит, что там на экране, вот что. Дин совсем не тревожится. Тянет это «не ври» с удовольствием, наблюдая, как мелкая шкода ежится. Есть у Сэма особенный этот режим «недостеллс», когда он творит что-то тайком, хотя под самым боком отца или брата (теперь, разумеется, брата). Что-то очень хорошее и тупое: изучает историю римского права, к примеру. Или чатится с некой девицей, знать не знающей об охотниках, проживающей где-то на другом краю континента, путешествующей с фотокамерой. Или порно посматривает. Или фильмы сопливые. Все, что делает Сэма собой. Все, за чем Дин ревниво следит, над чем любит прикалываться, что так любит… — Ты же помнишь отцовский дневник? — Помню ли я отцовский дневник? Я цитировать могу, Сэмми! Бухим, стоя на руках на Золотом Мосту, с описанием иллюстраций и отрывками на латыни! — Я пишу что-то вроде, — Сэм шмыгает носом, как делает, когда не уверен. — Знаю, в бункере куда больше разной информации об охоте, по сравнению с записями отца просто море. Только знаешь, я читал эти чаковы книжки. Мне казалось неправильным, что там все так… — Брутально? Что я там героический старший брательник, признайся? Дин поигрывает бровями, заставляя Сэмми еле слышно сболтнуть: — Придурок, — словно он стал стесняться прежнего позывного. Потом младшенький все-таки собирает мозги в одну кучу: — Это наша жизнь. Наша работа. Так что я пытаюсь ее записать так, как помню, а не по-чаковски. У него всюду драма, накал, аллюзии и метафоры, но у нас жизнь была не такая, — Сэм покачивает головой, глядя в сторону, прижимает кулак к губам как всегда, когда думает. — Да, не так романтично. — Да! — Не так весело или сладенько… — Лучше. — Лучше? — Лучше. По-настоящему. Слушай, он пишет там про погони и драки — а где тренировки? Там гамбургеры с двойным луком — а где то, как ты делал омлет папе после запоя? Там монстры, хоть они там нормально описаны, но… — Дашь мне почитать? — Потом. * Когда Дин вывалился из бара-на-небесах, на Импале скопился слой месячный пыли и начал потихоньку ржаветь край крыла. В кармашке козырька был засунут мобильник с единственным номером в памяти и запиской «Кас сказал, ты вернешься. Звони. Сэм». Дин не помнил, чем кончилось, его шатало, как пьяного, от рубашки несло почему-то текилой. Но он жив? Значит, он победил? Он никак не мог победить. * Читать опусы Сэмми забавно. У него есть стиль и нет метафор. Так бы и сам Дин писал, если б лучше учился. Ладно, Дин в жизни не смог бы — так. Читать воспоминания брата болезненно, странно и радостно. Дин-то думал, они будут помнить все это по-разному. Они всегда видели жизнь по-разному, да и память — она избирательна. Там действительно много того, о чем Дин и не думал — не думал, не помнил, не знал. Но, оказывается, у них с Сэмом достаточно близкие взгляды на жизнь. Это так удивительно, как держать на ладони вселенную, звезды, туманности, зная, что сожжет начисто — а ощущать… ощущать… * — Сэмми. Где мы? В Раю? Дин уверен в ответе. Чак по-своему добрый чувак. Он бы мог это сделать — запереть Дина в золотой клетке с Сэмом, не отрицающим ценность их прожитой жизни, не рвущимся убежать. С Сэмом, больше похожим на эхо самого Дина — с этим его байком, как будто ему между ног вправду нужно что-то компенсировать, с нежеланием разговаривать слишком много о чувствах. — Нет, ты все еще в баре, — говорит ему младший брат. * Бог сказал ему «напиши лучше». И Дин начал писать, писать… Только он не писатель, для этого ему нужен кто-то более умный, и храбрый, не боящийся выражать… Бог сказал ему «напиши лучше». И Сэм в голове Дина это и написал. Лучше, а не другое. Потому что Бог не понимал. Сотворил, но не понял, что именно сделал, до чего охуенное, чем. Вот зачем Дину бар? Или Рай? * Чак ему улыбается. Божья рука прижата к клетчатой, под тартан, скатерти того самого бара. Чак ему улыбается, Дину. — Боже… вот же ты нас наебал. * — Сэмми! Сэмми! Дина гнет, как под дефибриллятором, как утопленника по спасению, как младенца для первого крика и как девку в оргазме. Он хватает воздух губами, обдирает ладони о трассу I-35. Он жив. Жив и лежит на асфальте. На Импале нет пыли, а вместо записки в ней спит Сэм, с чудовищными синяками под глазами и кожей, грозящей, кажется, лопнуть на заострившихся скулах. Дин глядит на него, глядит, с трудом встав на карачки, а потом навалившись на черный капот. Глядит. Детка плавно покачивается под весом хозяина — Сэм просыпается. — Сэмми, — хрипит Дин. — Я вроде как победил. * Мотоцикл они покупают. Модель Unicorn — Дин не может мимо пройти. * Чак отчаливает. Или нет. Дин не знает. Он не знает, как будет жить. Но Джек будет в порядке, и Кроули приглядит, чтобы демоны слушались Папочку. Ну, а ангелы еще долго пробудут по локоть в работе. Всем теперь не до них. * Может быть, будет бар. Может, в бункере снова станут собираться охотники. Дин не хочет загадывать. — Сэмми, ты никогда не писал ничего… ну, художественного? Сэмми делает брови страдальческим домиком — Чакки, мол, ну за что мне такой тупой старший братик, что я сделал Тебе? — Нет, чувак, извиняй. — Оки. * Монстров Чак не убрал. Не полностью. Дин просил. Правда — пусть через силу — просил. Чак сказал: это как гравитация, Дин, прости. Я могу, но уж лучше они. * Дин не знает, что будет. Не хочет об этом знать. Через месяц приходят в себя, загружают в багажник Импалы оружие с пивом. Сэм, ворча, регулирует пассажирское кресло под длинные ноги, Дин — водительское, под свои. * — Я рисую, — спустя месяц почти от вопроса уточняет брат. — Не пишу, но рисую. Сойдет? — Для начала, — ответствует Дин. * И сказал: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня Быт. 32:22 * Сэм спит на пассажирском, кривясь во сне. Солнце, нежное по-осеннему, удивительное, рассветное — золотит его.