Последнее желание.

Тишина и пустота — вот первые ощущения, которые приходят к Сюэ Яну после пробуждения. Пробуждения ли? Ведь раны, нанесённые ему, были смертельными, и он точно помнил, как жизнь по капле утекала из тела вместе с тонкими ручейками густой крови. Так где же он сейчас? И что с ним? — Открой глаза, Сюэ Чэнмэй. Ласковый женский голос прорезает клубящуюся вокруг тишину. И Сюэ Ян распахивает глаза, ища взглядом источник обращения. Мягкое сияние окутывает стоящую рядом с ним женщину, и окружающая всё мгла обретает чёткость и границы. Следом за этим возвращаются и все пять чувств, оповещая своего хозяина о том, что он находится в сидячем положении и крепко зафиксирован тугими верёвками. Сети Божественного Плетения — машинально отмечает про себя пленник. Странно, но обе руки у Чэнмэя на месте, и также крепко примотаны к подлокотникам резного кресла. — Где я? Подозрительно спрашивает узник и устремляет на женщину полный ярости взгляд. В душе всё ещё плещется ощущение потери и проигрыша. Горечь поражения разъедает всё внутри. Он проиграл, потерял меч Сяо Синчэня и мешочек с его душой. Даже конфету, которую он носил с собой столько времени, не удалось сохранить. Бессильная злость поднимается в сердце, словно вода в прилив, и, сцепив зубы, Сюэ Ян на пробу дёргает руками верёвки. — Ты в Чистилище, мой мальчик. И я советую тебе оставить попытки освободится, твоя душа слишком истерзана для того, чтоб порвать эти путы. Голос собеседницы журчит, как ручей, он успокаивает и утешает, на душе становится не так тревожно и тяжело, а ярость потихоньку сходит на нет от осознания, что смерть всё же настигла его. Парень откидывает голову на высокую спинку кресла и, прикрыв глаза, тяжело вздыхает. Безразличие внезапно сменяет его яростные порывы, и в теле наступает опустошение. — Ты судья мертвых? Задаёт самый очевидный вопрос Сюэ Ян, но в ответ слышит лишь переливчатый смех. Женщина подходит к нему совсем близко. Она склоняется к его лицу, и теперь можно рассмотреть черты её облика, мягкие и дышащие добротой. Чёрные волосы сплетены в длинную косу, а другая их часть уложена в замысловатую причёску с множеством вычурных шпилек. Круглое, как полная луна, лицо, идеальное и симметричное. Большие карие глаза светятся состраданием и горечью за весь мир. — Нет, Чэнмэй, я не судья, я — Гуаньинь. Молодой человек вздрагивает, глядя в лицо богини, и с большим вниманием всматривается в её лицо. — Гуаньинь? Но почему вы здесь, госпожа? Женщина тяжело вздыхает, и шуршание её богатых одежд наполняет всё вокруг уютным ощущением безопасности. — Твоя мать, Сюэ Чэнмэй, была моей верной последовательницей, служила при одном из храмов, и, когда родился ты, она молилась мне столь истово и горячо, умоляя наделить тебя добродетелями, что я не смогла отказать… — Не смогли отказать? В голосе Сюэ Яна чувствуется злая насмешка, его глаза опасно щурятся, и он с кощунственным презрением бросает: — Моя мать умерла почти сразу после родов, и, брошенный своим отцом, я рос в нищете и голоде, хороши же ваши добродетели! Богиню, кажется, не смущают эти упрёки и непочтительный тон, она прикрывает свои глаза и качает головой, а затем неспеша говорит: — Я не могу вмешиваться в судьбы людей и в их поступки, это запрещено всем Богам, я не могла спасти ни твою мать от кровопотери, ни тебя от голода и холода. Но я даровала тебе острый ум, красоту, силу и выносливость, если б я только знала, на какие жуткие деяния ты употребишь мои дары… Лицо женщины становится печальным, и она, подойдя ближе к пленнику, легко и ласково касается ладонью его щеки. — Да уж, спасибо, мне эти дары невероятно помогли… Пренебрежительно ухмыляется Чэнмэй и отклоняется от ласкающей лицо руки. — Они могли сделать тебя лучшим заклинателем своего времени, разве нет? Ты был настолько умён, что создал недостающую часть Стигийской печати, разработал хитроумные ловушки и противоядие от трупного порошка. Ты мог перенести раны, от которых бы погибли другие, ты сражался на равных с лучшими мечниками своего времени. Смири ты свою гордыню и жестокий нрав и направь всё это на учёбу, ты затмил бы многих и возвысился до любого желанного тебе уровня. Но ты жаждал крови и мести, ты позволял гневу управлять тобой, и вот как всё обернулось… — Так вы пришли высказать мне своё разочарование, госпожа? Гуаньинь невесело улыбается и, отойдя подальше, говорит: — Нет, я пришла исполнить твоё последнее желание, перед тем как твою душу отправят на пытки в преисподнюю. Это правило едино для всех, независимо от тяжести грехов или праведности. Любая человеческая душа имеет право попросить последнее желание у своих покровителей, и ты не исключение. По телу заключённого прокатывается ледяная волна ужаса, а затем новая волна упрямого гнева. — Как благородно, госпожа, и что же я могу пожелать? Воскреснуть? Убить своих врагов? Выпить вина? Собеседница складывает руки в замок и, наклоняя голову, словно диковинная птица, сообщает: — Нет, ты не можешь желать своего освобождения или воскрешения, это не в моей власти, но если хочешь вина, то я это организую. В сердце Сюэ Яна становится ужасно тесно от одной мысли, которая бьётся о рёбра вместе с глупым органом. И, поколебавшись ещё немного, он всё же озвучивает свою просьбу. — Я хочу увидеть его ещё раз… Гуаньинь понимающе смотрит в глаза собеседника, и её лицо наполняется неуловимой печалью, ей не нужно уточнять о ком идёт речь, ей ведома история подопечного. Она молчит какое-то время, а затем медленно и с расстановкой выносит свой вердикт: — Хорошо, я выполню это желание, но только если ты ответишь на мои вопросы. Ты согласен? Сюэ Ян надменно хмыкает и кивает. Чем может смутить его эта Богиня за порогом смерти и в преддверии ужасных пыток? — Ну что ж, тогда вопрос первый: зачем ты хочешь видеть Сяо Синчэня? Можешь не торопиться с ответом, но помни: в этом месте нельзя лгать, поэтому всё, что ты скажешь будет правдой, даже если ты сам о ней не ведаешь. Сюэ Чэнмэй сглатывает, ему не кажется возможным выразить свои смутные чувства словами, но тем не менее, открыв рот, он слышит свой собственный голос, слагающийся в непривычные для него слова. — Я хочу просто ещё раз увидеть его лицо, я знаю: он не простит меня никогда и никогда по своей воле не захочет видеть, но я хочу увидеть его живым ещё хоть раз. Услышать его голос и запомнить навсегда. Пусть даже он и не будет знать, что я смотрю на него. Гуаньинь слегка сжимает тонкие пальцы на подоле своего платья и поджимает губы, затем, обдумав всё, как следует, задаёт второй вопрос: — Почему после смерти даоджана ты так упорно желал его воскрешения? Ведь месть твоя свершилась: он страдал и умер, чего же тебе ещё было хотеть? И снова Сюэ Ян не успевает остановить самого себя, холодея от того, что слышит из своих уст. — Я хотел его себе. Только себе. Всего, целиком. Живым или мёртвым, любым. Я хотел, чтоб он видел только меня, слышал только меня, смеялся только рядом со мной. Чтоб больше никто не смел касаться его, не смел ранить или ласкать. Я жаждал его сердца, души и тела. Он был нужен мне, как воздух и пища, как солнце и вода. Я хотел, чтоб он смотрел на меня так, как на этого проклятого Сун Ланя, чтоб он тосковал обо мне, как о нём, и любил, как его… или даже сильнее… Последние слова причиняют почти нестерпимую боль пленнику, он кусает собственные губы до крови и едва сдерживается, чтоб не рычать от бессилия над своим телом. — Я так и думала. Прикрыв свои пронзительные очи, женщина подошла к Сюэ Яну совсем близко, а затем почти прошептала свой последний вопрос: — Тогда скажи мне, Сюэ Чэнмэй, почему ты хотел этого? И в этот раз сорвавшийся в тишину ответ оказался совсем коротким, но острым, как дорогой стилет, вошедший прямо в сердце Сюэ Яна. — Потому что я люблю его. По бледной щеке к самым закушенным до мяса губам скатилась одинокая слеза, оставляя за собой влажную дорожку. Внутри всё полыхало адским пламенем, и парень, сдавленно простонав, поднял ненавидящий взор на свою собеседницу. Но Богиня не смотрела на него, её взор был обращён куда-то за спинку кресла, и, когда пухлые губы её разомкнулись, она одной своей фразой заставила Сюэ Яна обратиться в соляной столп. — Вы довольны ответом, даоджан? Лёгкий пас рукой, и Сюэ Чэнмэй уже свободен от пут. Стул исчезает, и он, обернувшись, встречается взглядом с прекрасными карими глазами Сяо Синчэня. В теле отнимаются все конечности и, обессилено подкосившись, ноги предают своего хозяина. Грешник падает на землю и, не имея сил отвести взгляд, едва дышит, созерцая своё самое желанное видение. — Вашим желанием было узнать его мотив, даоджан, что же, я исполнила вашу просьбу. Ваша душа столь праведна, что я не могу отказать, но уж простите, теперь мне нужно исполнить и его желание, как я и обещала, поэтому вам придётся потерпеть. Гуаньинь склоняет голову и проводит плечом, вокруг всё приобретает знакомые очертания похоронного дома, того самого, где много лет прожили вместе Сюэ Ян и Сяо Синчэнь со слепышкой. За окном стоит глубокая ночь, и шелест деревьев напоминает о летних ночах, когда сожители подолгу засиживались за столом и беседовали, шутили, ели. В душе, или том, что у Чэнмэя было вместо неё, сворачивается странная тоска, на губах чувствуется привкус пепла, и глаза щиплет, словно в них попал сор. — Что ж, мой мальчик, я выполняю свои обещания, как и положено Богине Милосердия. У тебя есть время до рассвета, затем твоя душа отправится в ад. Последние слова повисают в воздухе, и их гулкое эхо ещё звучит в старом и пустом доме, когда фигура самой Богини уже растворяется в ярком свечении. Повисает тишина. Сяо Синчэнь выглядел, как в первую встречу с Сюэ Яном. Здоровым, красивым, зрячим, возвышенным и благочестивым. Его чистота резала глаз и душу Сюэ Чэнмэя хуже любого лезвия. Тогда, притворяясь незнакомым человеком, молодой преступник не чувствовал стыда или неудобства. Даоджан был слепым, и это избавляло лжеца от всех обязательств. Он мог быть кем угодно для этого мужчины, начать с нового листа, общаться с ним так, как хотелось, перечеркнув всё, что было в прошлом. Это делало Сюэ Яна неуязвимым и свободным. Сейчас же ясные и пронзительные глаза Сяо Синчэня снова были при нём и смотрели в самую глубь порока. Тяжесть его взора прижимала парня к земле, распинала и выворачивала наизнанку внутренностями. Все прегрешения и вся та грязь, что тянулись за Сюэ Чэнмэем кровавым следом, сейчас проступали во всём своём уродливом облике. — Слишком много времени… Внезапно даже для самого себя шепчут покусанные губы осуждённого. — Что? Впервые подаёт голос благородный заклинатель, и Сюэ Ян, горько ухмыляясь, отводит глаза. — Слишком много времени она дала мне. Достаточно было и минуты, просто взглянуть на тебя, Даоджан. Целая ночь мне ни к чему. Сяо Сичэнь едва заметно вздрагивает и сжимает кулаки. Его лицо темнеет, и он делает несколько шагов по направлению к своему собеседнику. — Твоя неблагодарность к дару Богини поражает. Тебя ждут ужасные мучения впереди, ты должен быть счастлив каждой минуте их отсрочки. Но в тебе, как всегда, говорит гордыня и спесь. Даже смерть не усмирила твоего злого сердца. Заклинатель качает головой, и его блестящие чёрные волосы текут по плечам рекой. — Гордыня? Не обманывайся, даоджан, я не блюду свою честь и достоинство, их у меня нет. Просто я не уверен, что адские муки окажутся тяжелее, чем ночь наедине с тобой. При попытке улыбнуться шире едва затянувшиеся раны на губах Сюэ Яна трескаются и тоненькие струйки крови устремляются по подбородку. — Я не собираюсь мстить тебе, А-Ян, не собираюсь и причинять боль. Я сам виновен в своих несчастьях, я слишком много мнил о себе, думал, я способен изменить мир, спасти близких мне людей, помочь страждущим, но оказалось, что я даже себя спасти был не в силах. Так что твои насмешки надо мной были справедливы. Я был наивен и глуп. Смерть многих людей на моей совести, и я не знаю, почему меня не низвергли в ад, как уготовано тебе… Синчэнь отворачивается от своего вынужденного собеседника и смотрит в летнюю ночь с тоской и болью. В душе у него бушует целый ураган. Он узнал о смерти Сюэ Яна, и, пребывая уже не один год в потустороннем мире, нашёл шаткий покой и равновесие. Но всё, что было связано с молодым преступником, приносило ему боль и тяжёлую, изматывающую лихорадку. Он не мог понять многих поступков своего убийцы, не находил объяснений его словам и действиям на протяжении тех лет, что они жили вместе. Он часто беседовал с разными небожителями и Богами, обладая статусом праведника, и однажды, при разговоре с Гуаньинь, которая особенно любила его общество, он высказал пожелание узнать истинную подоплёку поступков Сюэ Чэнмэя. К его изумлению Богиня сказала, что эту просьбу легко исполнить, и, как только душа убийцы попадёт в загробный мир, она удовлетворит любопытство даоджана. Так оно всё и произошло, но ответы, которые Сяо Синчэнь услышал от своего мучителя, потрясли его до глубины души. Они отозвались в самых глубоких уголках сердца заклинателя, воскресив ту безумную симпатию и влечение, которое испытывал к своему младшему товарищу Сяо Синчэнь, когда ещё не ведал о его истинном имени. Мужчине было тогда стыдно и совестно от своих внезапных порывов, от той дрожи, что окутывала его каждый раз, когда рядом был озорной незнакомец. Когда тот шутя брал его под локоть или клал горячую ладонь на плечо. В те времена, подавляя в себе все эти порывы, даоджан искал спасения в медитации и мелкой работе по дому. Но всё чаще его мысли возвращались к живущему рядом с ним молодому человеку. Ему до ужаса хотелось увидеть его лицо, узнать, какой он на вид и рост, во что он одет и какие у него волосы. Но просить о том, чтоб коснуться всего этого, мужчина не смел. Сейчас он уже знал, что спутник его был действительно хорош собой. Красота Сюэ Яна при первой же встрече бросилась в глаза заклинателю. Но тогда её затмевали ужасные поступки преступника, и она словно меркла на их фоне. Сейчас же, снова имея возможность видеть, даоджан по-новому воспринимал лицо перед собой. Точёная красота черт и миловидность поражали его, словно впервые. Роскошные волосы, небрежно собранные в хвост, очаровывали. И вся эта картинка мешала по праву воздать злодею за обиды. За смерть несчастной А-Цин, за всех тех невинно погибших людей в деревнях, за целый город И, обращённый в логово живых мертвецов, и, конечно же, за Сун Ланя. — Я могу подождать рассвета на улице, а ты оставайся в доме. Голос Сюэ Чэнмэя, словно попавший в окно камень, разбивает стекло на осколки и рушит всю цепочку мыслей в голове заклинателя. Он оборачивается и, нахмурившись, смотрит на нарушителя спокойствия. Сюэ Ян уже поднялся на ноги, утёр губы и с мрачным взглядом наблюдал за Сяо Синчэнем. — Не нужно, твоё общество мне не противно. Вырывается из уст мужчины прежде, чем он вспоминает, что врать в этом месте не получится. Брови Сюэ Яна взлетают вверх, и он делает шаг вперед. — Не противно? Ты никак умом повредился, даоджан. Ты должен меня ненавидеть. Желать отомстить, по крайней мере. — Месть никогда не давала упокоения, и не делала счастливым того, кто за ней гнался, я думал, ты усвоил этот урок. Синчэнь глубоко вздыхает и устало опирается о стол. — Я страдал, и это правда, но мстить тебе я не хотел. Я не понимал тебя, не понимаю, наверное, и сейчас, но уже всё кончено, все карты на столе и больше нет сил у меня ни на борьбу, ни на ненависть. Даже к себе. После этих слов в груди Сюэ Яна вскипает гнев, и он, преодолев разделяющее их расстояние, хватает мужчину за руки, разворачивая к себе и глядя прямо в глаза. — Ты всё такой же глупец! Ищешь причину в себе, готов покорно сносить все невзгоды и принимать удары. Ты просто жалок. Открой же глаза, мир - жестокое место, здесь в цене сила и власть. А твоя добродетель и гроша ломаного не стоит. Если бы ты так не пёкся о тех, кто того не стоит, ты сейчас был бы жив, зряч и со своим ненаглядным Сун Ланем, чтоб ему в аду гореть! Весь этот яростный монолог Сюэ Чэнмэй выплёвывает в лицо ошарашенного заклинателя и, зло сверкая своими зелёными глазами, склоняется к самому лицу. — Меня бесит твоя жертвенность, твоя покорность судьбе. Мы рождены, чтоб править миром, чтоб брать то, что пожелаем, и если не сможем, то и жить тогда незачем. С этими словами он резко подаётся вперёд и вгрызается в губы Сяо Синчэня звериным поцелуем. По подбородку струится кровь, руки до судороги вцепились в ткань светлой одежды, а в груди всё полыхает огнём. Сюэ Яну кажется, что вот-вот даоджан оттолкнёт его с брезгливой гримасой, что он начнёт вырываться и кричать. Но вместо этого тело под руками вздрагивает крупной дрожью, а губы размыкаются навстречу настойчивому языку. И это становится слаще всех конфет мира, крепче любого дорогого вина для Сюэ Яна. Невероятное и волшебное ощущение, такого он никогда не испытывал, даже целуя самых красивых и дорогих куртизанок. Минута, вторая, и безумие в голове Сюэ Чэнмэя рассеивается, словно туман. Внутри всё затапливает огонь и страсть. Он, тяжело дыша, отрывается от Сяо Синчэня и с настороженной опаской всматривается в эти вновь обретённые глаза. — Почему ты не отстранился? Решил наказать себя таким образом? Руки на плечах заклинателя сжимаются сильнее. — Я не хотел, и поэтому не отстранился. Правда срывается с губ, нежелательная и смущающая. На скулах Синчэня проступает румянец, и он отводит взгляд. — Не хотел? Глупо переспрашивает Сюэ Ян, не в состоянии поверить в такой ответ. В его голове непорочность даоджана столь велика, что он никак не может хотеть чего-то столь постыдного. Но его собеседник внезапно снова подаёт голос. И на этот раз его слова ещё более невероятны, чем до этого. — Я видел, что было с тобой после моей смерти. Видел тебя у своего гроба, и в тот момент, когда ты понял, что я не очнусь… Сюэ Ян отступает на шаг назад и, брезгливо поведя плечами, шипит: — Так это твоя жалость. Не надо мне её, оставь для других. Синчэнь вздрагивает и гневно сдвигает брови, сверкая глубокими очами. — Это не жалость, глупец! Я желал тебя так же, как и ты меня, когда ещё не знал кто ты… Чёртово Чистилище, хотелось откусить себе язык за каждое произнесённое слово, но сказанного не воротишь, поэтому, закрыв глаза, заклинатель отворачивается от Сюэ Чэнмэя и идёт к окну. Как жутко говорить эти слова, зная о всех преступлениях Сюэ Яна, как безумно наслаждаться его поцелуем, зная, сколько крови на его руках. Эта вина и этот позор вот-вот расплющат Сяо Синчэня, ему до ужасного хочется убраться отсюда, поскольку ещё пара необдуманных слов — и всё может обернуться катастрофой. Возможно, мысли и оформились бы в какое-то действие, но сильные руки, обвившие талию заклинателя, не дали этому случится. Сзади прижалось горячее и гибкое тело, а в шею прошептал знакомый до дрожи голос: — Даоджан желал спасённого им оборванца? Как интересно. И отчего же он не взял то, что ему хотелось? — Умолкни! Это непристойное поведение, я бы никогда до такого не опустился. Я… Влажные губы, оставившие клеймо на шее, вдруг оборвали нить рассуждений, и, проложив цепочку из поцелуев, заставили мужчину замолчать. — Ты ведь слышал всё, что я говорил Гуаньинь? Не так ли? Ты знаешь о моих к тебе чувствах… Так может пришла пора и мне спросить тебя о том же? — Не надо… Испуганно вскидывается заклинатель, пытаясь вывернуться из крепких рук. Он знает, что не сможет солгать, но и правда для него невыносимо ужасна. А для Сюэ Яна весь мир внезапно стал с ног на голову. Сяо Синчэнь желал его, тогда, в их длинные зимние ночи и летние вечера, он хотел того же, что и Сюэ Чэнмэй. О, если бы парень только мог допустить эту мысль, он бы сделал даоджана своим. Он бы привязал его к себе самыми крепкими путами, утопил в своей страсти и плотской искушённости. Все те холодные ночи, что они провели раздельно и в которые Сюэ Ян ласкал себя, представляя руки и губы старшего товарища, все они могли быть совместными и наполненными обоюдным пороком. — Я люблю тебя. Сам не знаю, как это вышло, и как из моей ненависти к тебе проросло это чувство, но я полюбил, и эта жадная и тёмная сила окончательно свела меня с ума. Когда я увидел Сун Ланя, то чуть не обезумел от страха. Поговори он с тобой раньше меня, и всё было бы кончено. Я жизнь готов был положить, чтоб вы никогда не встретились. Поэтому и не буду просить прощения за то, что с ним сделал. Я ревновал тебя ко всем, даже к Слепышке, и вот за неё я готов просить прощения вечность. Она нравилась мне, она делала счастливым тебя, и я хотел, чтоб она была с нами. Но поглотившее меня горе и одиночество ослепили меня столь сильно, что я находил забвение только в убийствах и яростной расправе над всеми, кто попадался под руку. Я хотел переложить вину за то, что случилось с тобой, на всех, кого угодно, кроме себя… В голосе Сюэ Чэнмэя слышится боль, он всё также сжимает талию заклинателя горячими руками, и все слова, что срываются с его губ, обжигают своей виной кожу на затылке Синчэня. — Я не мог смириться с тем, что ты больше не рядом, что ты не в моей власти и что я, даже, если утоплю в крови весь мир, не смогу заполучить желаемое. Но позже гнев улёгся, и наступила тупая апатия и боль. Внутри меня всё рассыпалось прахом. Все мои амбиции и обещания, стремления и принципы, всё стало неважным. Я похоронил себя в городе И, желая оставаться подле твоего тела и не интересуясь больше ничем. Ещё позднее пришло раскаянье. Да, да, оказывается, и я способен на это чувство. — В голосе позади Сяо Синчэня слышится насмешка над самим собой. — Я корил себя за то, что не рассказал тебе, кто я, за то, что заставил убивать, за то, что довёл до самоубийства, и за то, что не смог воскресить. У меня ещё теплилась надежда на помощь от мастера Вэя, я думал, что то, что не под силу было мне, удастся ему. Но чем обернулась моя затея, ты уже знаешь… Заклинатель чувствует, как на его плечо опускается тяжёлая голова и волосы щекочут скулы. — Я люблю тебя, даоджан. Отпечатывается горячим дыханием даже сквозь ткань ханьфу признание Сюэ Яна, и мужчина, не выдержав, закрывает обречённо глаза и покорно шепчет в ответ: — Я никогда не любил Сун Ланя такой любовью, о которой ты говоришь. Он был мне другом и братом. Ближайшим сподвижником и соратником. Но не возлюбленным. Я полюбил лишь тогда, когда повстречал раненого, неизвестного мне мальчишку со скверным характером и вспыльчивым нравом. Только на его слова и присутствие моё сердце отзывалось мучительной болью, и только рядом с ним я чувствовал себя самым счастливым на свете… Тело позади даоджана словно каменеет, а затем глухой и слегка охрипший от волнения голос вопрошает: — Но теперь ведь ты знаешь, что это был я. Что этот парень был в душе убийца и твой злейший враг… — Знаю, как и то, что ты мог бы быть и таким, каким я полюбил тебя. Разве нет? Сюэ Ян задумывается ненадолго, а затем уверенно отвечает: — Для тебя я мог бы быть любым, даоджан. Я был бы таким, каким бы ты пожелал, лишь бы ты любил меня и был рядом. Скорее всего, в обычном месте этих слов бы не было произнесено, но тут вся тайная правда становиться явью, и даже для Сюэ Чэнмэя исключения нет. Желал ли он того, чтоб выплеснуть всё, что накопилось в душе, или нет, неважно. Чистилище решило за него, как только он изъявил желание ответить. — Небо начинает светлеть. Испуганно шепчет Сяо Сичэнь и оборачивается к своему собеседнику. Точёные черты осуждённого кривятся в циничной усмешке, он не боится уготованной ему судьбы, но время рядом с возлюбленным ценно, как никогда, и он не намерен терять его. — Тогда не стоит больше обсуждать очевидное. Скажи: ты сделаешь меня своим? Лицо и тело заклинателя обжигает горячим стыдом, он резко втягивает воздух сквозь губы, но медлить больше нет возможности. Второго шанса у них не будет. — Да. Я желаю тебя, да простят меня предки, желаю. Других слов Сюэ Яну и не нужно было. Он в мгновение ока оказывается рядом с даоджаном и, целуя приоткрытые навстречу уста, проворно стягивает мешающие одежды. Пальцы путаются в завязках, и складках, но давние навыки не пропьёшь, и уже через минуту оба любовника остаются лишь в нижних одеждах. — Я всё сделаю сам, позволь мне. Шепчет осипшим от возбуждения голосом Сюэ Чэнмэй, понимая, что его избранник невинен, как новорожденное дитя, и так же неопытен в вопросах плотских утех. Мягко подталкивая партнёра к единственной в этом жилище кровати, Сюэ Ян уже еле сдерживает своё возбуждение, его руки мелко трясутся, а внизу живота горит огнём. — А-Ян… Поражённо выдыхает Синчэнь, когда, усадив его на кровать, любовник стягивает лёгкие нижние штаны и без стыда приникает жадным ртом к уже стоящему члену. Дыхание заклинателя сбивается, по телу прокатывается огненная волна неизвестного дотоле удовольствия, и подогнувшиеся в локтях руки роняют мужчину на скудную постель. Понадобилось всего пару незамысловатых движений, чтобы Сяо Синчэнь, вздрогнув всем телом, кончил. Затуманенные послеоргазменной негой глаза заклинателя с ужасом наблюдают, как, сыто облизываясь, Сюэ Чэнмэй собирает языком вязкое семя с пурпурной головки члена любовника, а затем приподнимается и, стянув остатки одежды и с себя, устраивается верхом на бёдрах партнёра. Длинные пальцы Сюэ Яна легко скользят между собственных ягодиц, и он, пошло приподнимаясь и открывая себя взору даоджана, начинает растягивать задний проход. Он смотрит прямо в глаза своего неискушённого любовника, приоткрывает блестящие от слюны и спермы губы, хватая воздух, и, тяжело дыша, вздёргивает бёдра, пытаясь насадиться на собственные пальцы сильнее прежнего. Его возбуждённый член покачивается в такт движениям, и с покрасневшей головки густыми каплями сочится смазка. На узкой и мускулистой груди тёмными горошинами сверкают затвердевшие соски, а по шее и ключицам стекает каплями пот. Это зрелище заставляет Сяо Синчэня вновь возбудиться до крайности, его собственный член наливается тяжёлым желанием и твердеет на глазах. — А-Ян… Задушено, просяще, с жаром, произносит заклинатель, и его молодой любовник срывается с последних тормозов. — О, Боже! Выдыхает Сюэ Ян, когда, направив руками в себя довольно крупный орган своего любовника, опускается на него до упора. На глаза наворачиваются слёзы, и руки мелко дрожат, но всё тело словно обретает невиданную лёгкость. Жар и желание внутри сердца вспыхивают с новой силой и, откинув голову назад, Сюэ Чэнмэй делает первое движение. — Ахххх… Даоджан… Даоджан… Голос хриплый и томный, заставляющий сердце биться в сотню раз быстрее и отнимающий последние остатки стыда у Сяо Синчэня. Сжимая ладонями сильные бёдра молодого любовника, подаваясь навстречу его движениям и сгорая вместе с ним в этом адском пламени, заклинатель чувствовал себя счастливым. Весь мир исчез за пределами этой комнаты, все преступления были забыты и прощены, все невзгоды отвращены, и чистый свет единения двух душ затапливал таких непохожих людей. На короткое мгновение, вне времени и пространства, их взаимная любовь стала возможной и реальной. Всё, разделяющее их судьбы, исчезло, и осталось только чувство всепоглощающего счастья. Поднявшись одним рывком, Сяо Синчэнь заключает Сюэ Чэнмэя в объятия, находит его распахнутые в немом крике губы и целует. Целует крепко и отчаянно, забыв обо всём, что было. Его пальцы нежно вплетаются в волосы любовника, и, сливаясь с ним в одно целое, он достигает пика блаженства, изливаясь глубоко в Сюэ Яна. — Я люблю тебя, А-Ян, люблю. Губы шепчут так правдиво и решительно, заставляя Сюэ Чэнмэя поражённо замереть и уже в следующую секунду содрогнуться в оргазме, выстанывая имя Сяо Синчэня. Перевести дыхание даоджану не дают, любовник касается его лица горячими ладонями и заставляет посмотреть в глаза. Дыхание спирает от увиденного — по щекам Сюэ Яна струятся две дорожки слёз. На губах глупая улыбка, и встрепавшиеся волосы трогательно липнут к скулам. — Я… Начинает говорить Сюэ Чэнмэй, и внезапно голос его пропадает, а тело становится прозрачным и невесомым, и прежде чем Сяо Синчэнь понимает, в чём дело, фигура возлюбленного полностью растворяется в воздухе, а в открытом окне напротив золотыми лучами искрится встающее солнце…