Ужин

По пальцам, по ладоням, по запястьям прямо в рукава грязно-желтого махрового халата отвратительно стекает теплый, тошнотворно пахнущий едой, желтоватый жир. По щекам, по подбородку, по шее текут, льются, извиваясь, черные змеи, размывая тушь на ресницах и пудру на щеках и оставляя за собой извивающиеся грязно-серые полосы, будто слизняки, оставляющие за собой полосы слизи. Руки с длинными, тонкими, дрожащими пальцами пихают в кривящийся, исторгающий из себя тихий вой, разинутый рот жирные куски запеченного трупа откормленной, напичканной добавками, антибиотиками и гормонами роста, курицы, которая даже ещё не выросла во взрослую курицу, а была, скорее, цыпленком-переростком, когда попала под нож человеческого голода где-то на подмосковной частной ферме. Красные, воспалённые, сощуренные глаза извергали из себя потоки солёной воды, стекающей в рот и наполняющей ужин солёным вкусом. Пищевод сокращался в обратную сторону, стремясь изгнать нежеланную пищу назад во внешний мир, но руки продолжали заталкивать и, заходясь кашлем, горло принимало в себя все новые и новые порции отвратительно вкусного корма. Наконец, тарелка опустела и бледные тонкие руки тяжело опустились вниз, даже не стремясь достичь белого куска притягательной ткани на другом конце стола, дабы стереть ненавистный жир. Голова опустилась на тяжело вздымающуюся грудь, а непонятного русого цвета волосы на голове занавесили бледное в красных и серых пятнах лицо, словно дешёвые занавески в придорожном мотеле, где останавливаются пьяницы, проститутки и прочий сброд, занавешивают грязь, творящуюся внутри, от посторонних глаз. Внезапно, искривленная, сгорбленная, похожая на вопросительный знак спина неестественно выпрямилась, голова вскинулась на тонкой шее, а волосы-занавески откинулись, являя миру пластмассовую, безжизненную, словно у манекена, улыбку. Деревянные ноги выпрямились и подняли пластиковое тело со стула, оставив тряпочные руки болтаться внизу. Медленно, шаг за шагом, ноги донесли тело до открытого настежь окна кухни. Затем, спружинив, они толкнули безжизненный, но пока ещё одушевлённые кусок человеческой плоти вперёд. В стеклянных глазах сверкнул уличный фонарь. Оказалось, что они, глаза, зелёные. Рот последний раз исторг из себя звук, похожий то ли на мышиный писк, то ли на далёкий вой сирены, глаза зажмурились, плотно закрывшись от мира сморщенными веками и тело с хрустом и чмоканьем упало в грязь на первые опавшие листья и, не успевшую убежать, жирную старую ржаво-рыжую крысу, в тот же миг попрощавшуюся со своей маленькой грязной жизнью.