Лакрица

      Взгляд Деллы суров.       До одури горяч и до невозможности не ясен.       Одетая в статные латы, начищенные до блеска, она стоит гордо, тяжелой фигурой нависая над сыном, который ниже её на полголовы. Натужено дышит, готовясь выплеснуть кипящий гнев, и непроизвольно дёргает глазом, отчего её длинные ресницы ритмично подрагивают. В её горле сухо, а на душе беспорядок. Она сжимает кулаки, не зная, куда деть непослушные пальцы, и наливающиеся кровью вены вульгарно выпирают на чистых запястьях в железных перчатках. Она словно чувствует свой авторитет – готовится высказать всё, что думает, совершенно не представляя, в какой именно ситуации находится и с кем имеет дело. Складывается впечатление, что доспехи придают ей сил, делая её неприступным каменным изваянием, которое в любой момент может обрушить всю свою мощь.       Луи это забавит, но он не подаёт вида.       Пусть девочка потешит себя. Жалко, что ли? Нет.       Делла машинально сжимает челюсть, подбирая слова, и ощущает концентрацию строгости в своём мозгу. Она делает глубокий вдох, продолжая тираду, и старается не жалеть о своих словах: — Ты выкрал эту штуковину, даже не подумав о последствиях и о тех, кому нанесёшь вред! — выпаливает она, и что-то холодное залегает в изумрудных глазах её младшего мальчика.       Однако женщина в упор этого не замечает.       Ллевелин фильтрует информацию, нагло игнорируя половину слов. Ему не особо интересны фразы, вырывающиеся изо рта этой горластой шлюшки. Он слушает в пол-уха (так, чтобы не терять нить разговора – не больше) и прячет руки глубже в карманы любимой толстовки, играясь с фольгой от жвачки, которую монотонно и уверенно держит во рту, изредка незаметно пожёвывая. — Я же сказал, что мне жаль, — отрезает он в перерыве её монолога и вперивается в покрасневшее от гнева лицо нечитаемым взглядом.       Мягкая конфета во рту одаривает новой волной пряного вкуса, и Луи резко выдыхает носом, отвлекая себя от ощущения лютого пощипывания на языке.       Хотя, гораздо проще сосредоточиться на публике, которой посчастливилось наблюдать это низкопробное любительское выступление. Несколько пар знакомых глаз смотрят то на него, то на его чокнутую мать, - зрачки всех предательски бегают, суетливо цепляясь за общую ситуацию. Лу-Лу дорого бы заплатил за возможность сфотографировать это родное сборище недалёких идиотов, которые не способны правильно оценить происходящее. Выражения их лиц бесценны: какой спектр отрицательных эмоций, какая игра! Хоть сейчас под плёнку и в рамку! Жаль только, что телефон завалился куда-то. Ничего не поделаешь… придётся довольствоваться кратковременной живой картинкой. Тем лучше, на самом деле. В конце концов, ни одно фото не отразило бы те осуждение и жалость, которые мелькали в толпе. А ярость и озабоченность на поганом личике горе-мамаши лишь завершают шедевр. Разве что к Винту претензии – уже зарылся в своё изобретение, стремясь не обращать внимание на окружение, и скорбно для себя констатирует поломку ванны. Даже со спины видно, что он огорчён тем, что его детище сломано.       Луи не испытывает вины за нанесение ущерба – всё для благого дела. К тому же Разболтайло чёртов гений – потом починит этот временной драндулет скрепкой (или изолентой – не имеет значения). Лучше пусть повернётся. Он же не хочет пропустить шоу. Ллевелин на его месте не хотел бы.       Делла что-то кричит про его безответственность, но её голос тонет в воде, под толщей которой похоронена важность её мнения для младшего сына. Лу её слушать не будет - незачем внимать ущербным. Пусть не строит из себя невесть что, прикрываясь моралью. Не ей читать ему нотации. Пусть кто-угодно сделает это, а она пусть закроет свой славный ротик, а то её жалкие потуги играть роль родителя вгоняют в сон. — Ты совершенно ни о ком не подумал!       Ещё как подумал. Всё, что он сделал, было ориентировано на чужое благополучие. Да, его план немного вышел из-под контроля, но это не то, чтобы важно, - у него свои способы добиваться благих целей. Мерзкие, инстинктивные, жестокие и крайне приземлённые методы. Какая разница, что он устроил, - не нужно думать об этом, ибо он всё равно добился своего. Он всего лишь хочет, чтобы было хорошо. А хорошо было тогда, когда одна из выродков семьи Дак сидела далеко на спутнике, а не ходила по дорогому полу богатого особняка, делая вид, что она знает здесь всех и вся, раздражая одним своим присутствием. — С кого же я взял пример? — безэмоционально цедит Луи в ответ, не чувствуя совестных угрызений.       Все удивлённо разевают рты, ошарашенно глядя на него и оценивая степень его наглости. Ллевелин давит гортанный смех, держа маску, когда экономка пытается пресечь его выпад.       Они просто пока не оценили результат. Для них он просто заигравшийся ребёнок, который не сведает в том, что делает. Они не знают, что его конечная цель – вовсе не сокровища. Их тоже было в радость собирать, но то, из-за чего он всё затеял, мирно лежит у него в кармане. Луи сжимает предмет сильнее и чувствует, как тело пробивает дрожь.       Делла встаёт в позу, запрещает ему всё подряд, трогает за живое.       Но мальчик не теряет самообладания, ловя обрывки. — … с «Луи Инк» покончено. Навсегда, — говорит она по слогам, удостоверяясь в том, что её сын понимает серьёзность её слов.       Но у мальчика собственное мнение. И он не знает слова «нет» в своих делах. — И с тобой покончено, — крайне просто чеканит он, словно буднично обсуждая погоду, и склоняет голову на бок, не прерывая зрительный контакт. На детском лице играет слабая, еле видная улыбка, а в глазах-изумрудах пустота и непроглядный мрак.       Заявление не остаётся незамеченным. Ему что-то говорят в ответ со злобой на лицах, но он не обращает на это внимания – лишь размеренно достаёт из кармана скомканную фольгу от пластинки жвачки, намеренно немного демонстрирует комочек в руке, призывая всех умолкнуть, и, после недолгого чавкающего жевания, бросает шарик вперёд, целясь в мать, и попутно надувает здоровый чёрный пузырь, который лопается секунду спустя.       Комочек врезается Делле в скрытое латами плечо, но не отскакивает – проходит дальше и вылетает с другой стороны, неминуемо падая на пол со слабым шаркающим звуком. — Навсегда, — чуть погодя, добавляет Луи.       У всех на лицах застывает ужас. Все молчат, и тишина оглушает, но неловкости нет. Во всяком случае, Лу-Лу ничего, кроме удовлетворения, не чувствует.       Ллевелин вытягивает из кармана предмет, протягивает кулак вперёд и раскрывает его, демонстрируя очередное краденное «сокровище» на ладони.       Иногда миру нужна помощь. Младший Дак не мог не оказать ему услугу. Исправлять ошибки Мироздания трудно, но кто-то должен это делать. Маленький толчок – дальше дело пойдёт само. Главное, подождать, пока время само сотрёт лишний вектор.       Луи вновь демонстративно чавкает жвачкой, режа атмосферу чужого шока. — Я люблю лакрицу, — говорит он с мягкой улыбкой, но потом резко меняется в лице, одаривая всё холодом, и продолжает: — Мне не жаль.       Он машет свободной рукой на прощание и всё ещё демонстрирует вскрытую пачку чудесной конфетки «ВоздухЖуй».       Той самой, что выпущена с определённым вкусом в единственном экземпляре, и что когда-то спасла жизнь его матери.       Луи надувает очередной пузырь.       Пряность колит ему язык.       Совесть его не мучает...