Вспышка между мирами.

      Она лежала в постели, разбитая и униженная стыдом за преступления, которых не совершала. Мария уже давно не знала, где реальность, а где сон. По ту сторону зеркала было холодно и пусто. Как можно быть счастливой, если все с тобой происходящее не твоих рук дело? Мария каждый раз наблюдала за Яирам, когда та совершала свою — нет — их месть. В ее ушах до сих пор стоит глухой чпокающий звук коленной чашечки Марка и его тихие крики. Он валялся на полу, униженный и жалкий, а Мария вместе с робким страхом испытывала немое удовлетворение, ведь в самых потаенных мечтах ее месть имела этот сладкий привкус и желание, хоть раз повергнуть врага на то же место, где обычно оказывалась она.       Яирам действительно знала о ней все, знала и про Лили. Боль и щемящее чувство предательства сковывали Марии горло болезненными спазмами каждый раз, когда Яирам перечисляла многочисленные факты из самых страшных закоулков памяти о подруге. Нещадно ломая старые, покрытые ржавчиной и плесенью двери ее души, Яирам вытаскивала оттуда ядовитые стрелы, чтобы потом без сожалений метко бросать их Марии в самое сердце. Крепкие стрелы с бронебойными наконечниками — кто она против них со своим жалким мокрым от слез и страданий картонным щитом?       Мария помнила холодный взгляд, обжегший ее сильнее, чем лед, царапавший нежную кожу во время бала, и Шона, с его вечно милым щенячьим выражением лица, которое теперь в воспоминаниях вызывало лишь клокочущую ненависть. Ведь он ее не любил. Он такой же, как и все в этой школе. Побоялся привлечь к себе ненужное внимание, связаться с изгоем, словно Мария была грязью, о которую не хотелось марать руки. Ты в порядке?       Конечно, Марию ведь проволок по колкому льду, израненному десятками коньков, под общий гогот, как Иисуса на казнь, ее личный Понтий Пилат. Лед или крест — какая разница? Ведь Иуда в те короткие мгновения пировал с ее врагами, пока она жарилась на холодном солнце, и ее белая кожа становилась красной. Нет ему прощения, и пусть Библия, написанная для нее Дьяволом, а не Богом, сгорит, и ее желтые сквозящие ядовитым отчаянием страницы обуглятся, превратившись в пыль. Но, благодаря Яирам, Иуда теперь также греется морозом и кровью, как когда-то она. Он ушел в небытие и исчез, словно туман прохладным утром. От Шона теперь остались только воспоминания.       Каково это убивать собственными руками, но не видеть этого? Перерезать глотку отцу, которого любишь? Тем днем они обе впали в безумие, окунувшись туда целиком. Чернота поглотила их, и Мария каждое слово Яирам повторяла как свое: Взгляни на меня! Почему ты меня не любишь?!       В голубых глазах тихо, как море во время штиля, стояло равнодушие. Оденься.       Все также холодно, не слыша Марию. Как всегда. Ее отец — чудовище, точнее был чудовищем, а также манипулятором, психопатом, перфекционистом…       Мария вздрогнула и открыла глаза. Ужасный фантом с перерезанной глоткой, захлебывающийся кровью, пал жертвой собственного превосходства от руки сотворенного им несовершенного урода. Сомкнув веки, девушка снова раскрыла их. Теперь перед ней только тьма родительской спальни, такой пустой и безвкусной, мраморно-холодной. Белые стены казались саваном ее собственной могилы, куда она непременно себя отправит, когда осознает совершенные преступления. Пусть даже их инициатором была Яирам. Темная мебель, геометрическими фигурами пересекалась с белым пространством. Будто бы это был не живой дом, а задача по геометрии. Отец всегда любил перфекционизм, четкие безжизненные линии и презирал буржуазную роскошь, довольствуясь минимализмом. А Марию от этого тошнило. Жесткость везде — в жизни и доме. Как же ей — маленькой и хрупкой — не разбиться в этом мире теорем и строгих фигур?       Рядом тихо скрипнула простыня. Мария медленно бросила взгляд. Мать лежала и смотрела в зеркальный потолок. Ее глаза смеялись сквозь слезы, в которых блестел свет от уличного фонаря. Губы расслабленно улыбались. В ее душе было спокойствие. Мария потянулась к ней, завороженно снимая со щеки маленький водяной бриллиант. Как же она раньше не замечала, как мама плачет? Из-за потери ребенка можно сойти с ума. Мария раньше не видела пачку таблеток, которая теперь стояла на тумбочке. Девушка смущенно спряталась в материнском плече, когда та тоже поймала ее взгляд, но вместо грусти улыбнулась, заставив Марию испытать стыд. За фасадом дружелюбия и улыбок все это время скрывалась боль, которую женщина прятала. Боль за нетронутый завтрак, хлопанье дверьми, игнорирование, отчуждение. Теперь Мария все понимала. Она почувствовала теплые объятия ее руки, прижавшие девушку еще крепче. Прильнув, девушка посмотрела на Яирам. Она лежала с открытыми глазами с другого бока и не шевелилась. Взгляд пустой и неживой, смотрящий в кровать. Будто труп, который затем ожил, подняв глаза на Марию. Яирам прошептала:  — Прости.       Едва слышно, звуки утонули в вязкой тишине комнаты. В них было столько тихого сожаления и спокойствия, что Мария испытала укор совести. Ведь это из-за нее все произошло. Если бы Мария не была такой жалкой и слабой, то ее жизнь сложилась бы по-другому. Ей надо было взять за себя ответственность, а не передавать свою жизнь в руки кому-то, даже, если это ее неродившаяся сестра.       Яирам улыбнулась ей, прочитав мысли. В полумертвых глазах теплилась любовь, а сухие губы едва улыбнулись. Это единственное, на что она была способна. Часы отсчитывали секунды, тикая в кромешной тьме. Яирам пора уходить. Мертвые должны быть в Раю. Ад предназначен для живых. Мария видела, как растаяла ее улыбка, и последний раз блеснули две серо-зеленые умирающие галактики, чтобы взорваться и дать поглотить себя тьме бездонных черных дыр.       Осталась только всеобъемлющая пустота в ее собственном теле и душе, чья часть тоже растворилась вместе с сестрой.