Приноси меня в жертву...

*** Мо Сюаньюй никогда не был идиотом. Он был наивен. Доверчив. Но не глуп. Он отлично осознавал свое положение еще с детства — незаконнорожденный сын незаконнорожденной дочери. Даже ребенок способен осознать, что жизнь его будет нелегка. Слезы матери, тайком, в подушку. Сокрытые белилами синяки. Наигранная улыбка. Его мать была красавицей. Должно быть, самой прекрасной среди любовниц Цзинь Гуаншаня, раз он вернулся к ней. Но чтобы быть счастливой, ее красоты не хватило. Мо Сюаньюй отлично понимал, что несмотря на признание отца, несмотря на то, что тот сам его привел в Орден, там ему будут не рады. Он бастард, пусть и признанный. Ему следует очень хорошо постараться, чтобы занять достойное место среди адептов. Чтобы отец им гордился. Но хоть ненадолго… Как же было приятно осознавать, что у него есть семья. Отец. Глава Ордена, могущественный, с гордостью смотрящий на него. Которому было, в сущности, все равно, какого именно бастарда признавать. У него их было более двух десятков, выбор велик. Брат. Красивый, умный, статный. Всегда терпеливо объясняющий непонятные вещи, помогающий во всем, ласково улыбающийся ему. Сюаньюй улыбался в ответ, затаив дыхание. Гуан Яо терял из-за него свое положение. Терял все. И за улыбкой скрывал боль и ненависть. — Сюаньюй, брат, хочешь, я сыграю тебе на гуцинь? Присаживайся. Слушай. Внимай. И теряй себя. Сюаньюй улыбается все так же светло и наивно. А в душе страх — «я веду себя неправильно, это не я, я бы так не поступил». Пощечины вместо поцелуев, пинок вместо объятия. Раскрытое в ожидании тепла сердце ударили ножом. Цзинь Гуан Яо улыбается все так же мягко и красиво. Мо Сюаньюй улыбается светло и наивно разбитыми губами. Он пал на самое дно, но так и не смог возненавидеть. Он ведь все понимал. Когда отец признал его, привел, принял в Орден — разве не было это намеком на то, что А-Яо больше не нужен, что его не признают наследником? Вины Сюаньюя в том, конечно, не было. Но разве это имело значение в столь жестоких глазах брата? Сюаньюй, уходя, бережно уносил с собой воспоминания о светлых и теплых днях, когда брат помогал ему, утешал после провалов и так по-доброму улыбался. Помнить боль и отчаяние, страх и недоумение — «почему я веду себя именно так? Я не хочу, это не я, я не могу быть таким?» — не хотелось. Пусть лучше у него в сердце будут только хорошие воспоминания. Просто он хотел иметь хотя бы иллюзию того, что у него есть брат. Семья. Там, куда он возвращается, семьи уже нет. Покачивающееся в петле тело. Презрительные взгляды родни, не признающей его. Больно, больно, больно… Но, наверное, А-Яо было больнее видеть его. Сюаньюй глупо хватается за эту мысль. Наверное, больнее было терять; а у него ведь почти ничего и нет. Больше нет. Однажды утром он находит под дверью своей комнаты пакетик с белым порошком. Резкий запах, знакомый по урокам травников в Лань Лин. Яд. Что это — милосердие? Сюаньюй видел в деревне Мо людей в золотых одеяниях. Он постарался с ними не сталкиваться, но ведь они могли его увидеть, узнать о нем от деревенских. Верно? Яд — жест доброй воли. «Избавь себя от мучений, уйди тихо и легко». Последуй примеру матери. Мо Сюаньюй улыбается легко и нежно, осторожно ступая босыми ногами по снегу. Распущенные волосы согревают плечи, пальцы сжимают пиалу, пакетик яда и бутылочку вина. Сюаньюй опускается прямо на снег, с улыбкой смотрит в хрустально-чистое небо. Налить вина, развести в нем порошок. — Твое здоровье, А-Яо, — теряется среди деревьев негромкий шепот. Сюаньюй желает своему брату искренних улыбок и поменьше боли. Он не держит зла, не жаждет отмщения. Ему сложно ненавидеть того, кто так страдает. Яд? Возможно, ему и впрямь лучше умереть. Кого он обрадует своим существованием? Он всем мешает только, одни горести приносит. Так будет лучше. Сегодня отличный день для смерти — тихий, светлый, звонкий морозный воздух и совсем не холодно. Сюаньюй выдыхает — пар оседает инеем на краях пиалы. И подносит к губам. Он отчего-то медлит, будто чего-то ждет. Кого-то, кто остановит. Кто выбросит яд и согреет озябшие ступни. Кто заставит жить. Кто-то громко вскрикивает и падает на него. Пиала летит в сугроб, мутная вода мгновенно растворяется в снегу. — Ты… Ох, простите, — одетый в темное с золотом, упавший на Сюаньюя, молодой мужчина спешно поднимается. Растерянно оседает на снег, оглядывает Мо Сюаньюя. Тот прекрасно понимает его замешательство. В нижней рубахе, в коротких штанах, босой, с распущенными волосами. Такого сложно не счесть безумцем. Как и молодого господина Цинхе Не. Не Хуайсана Сюаньюй узнал, уже видел пару раз в Лань Лине. Знал, что этот робкий человек, прикрывающий смущенную улыбку веером, стал главой Ордена, знал, что его брат умер от искажения ци… Так что же этот человек здесь делает? — Что ты здесь делаешь? — Не Хуйасан смотрел с любопытством, продолжая сидеть на снегу. — Гуляю, — Сюаньюй косит на опрокинутую пиалу. Эх… а ведь был прекрасный день для смерти. Возможно, это знак? — Не сидите на снегу, господин, простудитесь. — Уж кто бы говорил, — фыркает Хуайсан, быстро хватая горячими пальцами его ладони, а затем босые стопы. — Как лед… Вот ты точно заболеешь! Мо Сюаньюй звонко смеется, когда Хуайсан, опомнившись, отдергивает руки. А жаль, горячие, как угли, прикосновения были приятны. Не Хуайсан смущается. Поправляет одежду, прячет взгляд. Даже забавно. Сюаньюй — деревенский помешанный, изгой; а напротив него мнется глава целого Ордена. Не Хуайсан внезапно смотрит широко раскрытыми глазами; узнал. Взахлеб расспрашивает, вновь хватает за руки, тревожно заглядывает в глаза. Мо Сюаньюй прячет взгляд, нервно смеется в ответ на все вопросы. Пытается мягко высвободить руки, уйти, скрыться. — Позволь, я провожу… Не Хуайсан доводит его до самого дома и настойчиво рекомендует выпить горячего чаю и искупаться в горячей воде прямо сейчас. Сюаньюй от души смеется, представляя, как будет просить бочку горячей воды и чай у тетки. Прощается взмахом руки и уходит, стряхивая снег с покрасневших ступней. Ночью его то бьет беспощадный озноб, то сжигает дотла жар. Мо Сюаньюй бредит и зовет в бреду брата. Прохладная ладонь на лбу, несомненно, мерещится — как и аромат полыни. А через пару дней он встречает в лесу, по которому теперь частенько бродит, идущего к нему в гости Не Хуайсана. С теплым одеялом в обнимку. Не Хуайсан смущенно прячет лицо за веером, пока Сюаньюй, хихикая, кутается в одеяло. Мо Сюаньюй с благодарностью принимает помощь. Угощения, теплые вещи, интересные свитки — по изучению темного пути. Руководства по темным ритуалам — написанные самим Старейшиной Илин. Мо Сюаньюй улыбается, гуляя с Не Хуайсаном под звездами. Молодая трава пробивается сквозь промерзлую землю, на деревьях набухают почки. На его теле появляются все новые и новые синяки, а взгляд Не Хуайсана становится все острее и острее. Его новый друг — странно так думать о Не Хуайсане, если честно — все чаще говорит о мести. О подлости Цзинь Гуан Яо. Вскользь, но очень метко говорит о семействе Мо и о бедственном положении Сюаньюя. Сюаньюй неловко улыбается и каждый раз переводит тему. Это с каждым разом удается все сложнее, и он выглядит откровенным идиотом, когда взмахом руки прерывает Хуайсана, показывая на очередное цветущее дерево. Сюаньюй никогда не был глупцом. Он надевает на голову Хуайсана венок из ярких желтых цветов. — Не нужно думать о мести, — просит он с улыбкой. Кладет перемазанные травяным соком и пыльцой цветов пальцы на щеки Не Хуайсана. — Если ты решишься, то обратного пути не будет. Ты рискуешь все потерять, и себя самого тоже. Поэтому… прошу, забудь. — Мы с тобой такие разные, — возвращает улыбку Не Хуайсан, мягко отстраняя его руки. Горячие пальцы гладят растрепанные волосы, бледные щеки, улыбающиеся губы. — Мы и впрямь… очень разные, А-Юй. «Я не ты. Я не могу — так, как ты. Прости этот мой недостаток». Сюаньюй прикрывает глаза, наслаждаясь последними солнечными лучами. Он на самом деле не дурак и все понимает. Но, боги, как же он устал все понимать!.. Случайно ли глава Ордена Не оказался рядом с деревушкой Мо — или искал одного человека? Действительно ли он не узнал Сюаньюя — или просто притворился? Случайно ли были переданы рукописи Старейшины Илин в дар, случайно ли в последнем свитке отмечен один ритуал? Случайны ли были все эти разговоры о мести? Сюаньюй уже не улыбается, разрезая руку. Они действительно разные. Он мог бы больше не притворяться безумцем и открыто отказать Не Хуайсану. Тогда иллюзия, что у него появился друг — кто-то очень близкий, кто-то понимающий и кто-то, кому он может доверять свое сердце — рассыпется, разобьется; она же словно хрустальная. Сюаньюй, мечтая, что у него все же есть семья, предпочел закрыть глаза и покорно шагнуть в сети брата. Сейчас же, отчаянно поддерживая в своем сердце огонек столь теплых чувств к Не Хуайсану — и веру, что они взаимны — он чертит на полу своего жилища круг своей же кровью. Потому что признать, что Не Хуайсан добровольно толкает его на смерть, добровольно делает орудием мести — так больно. И так легко будет вновь все разбито. Сюаньюй слабо улыбается, старательно перерисовывая знаки. Ну и пусть. Он орудие мести. Но тогда Хуайсан не будет делать орудием самого себя — а с него бы сталось… И свершив месть — наверное, его душа будет спокойна. Лучше уж он сам, чем Хуайсан… «Я пойду гулять со смертью. Я — но лишь бы не ты». Это совсем не страшно. Это словно выпить чашу вина с ядом из рук дорогого брата. Дверь с треском распахивается. Сюаньюй испуганно смотрит на тяжело дышащего Хуайсана, замершего на пороге. Он весь покраснел и запыхался, словно бежал от самого Цинхе. Бред, конечно, до Цинхе два дня пути пешему. Скорее всего, летел на мече, а уже там, где его могли заметить деревенские — бежал. Бежал… к нему?.. — Хуайсан?.. — Прекрати… — выдохнул тот. — Остановись немедленно! Не Хуайсан метнулся вперед, падая перед Сюаньюем на колени. Полы роскошного ханьфу смазали ритуальный круг. — Хуайсан, поднимись, ты же весь испачкаешься, — слабо улыбнулся Сюаньюй. Хотелось улыбнуться шире, но из-за кровопотери сил оставалось мало. Не Хуайсан помотал головой, хватая его за руки. Задрал рукава, обнажая раны. — Хуай… Что ты делаешь? — Сюаньюй попытался выдернуть руку. Слезы смывали кровь. Слезы Хуайсана, который целовал его раны. Осторожными, но быстрыми поцелуями стирал кровь и будто пытался забрать боль. Сквозь поцелуи и слезы Не Хуайсан отрывисто повторял: — Не ты… Кто угодно, но только не ты! Я кого угодно принесу в жертву, но только не тебя! Только не ты… Только не ты, Сюаньюй… Я лучше сам… — Не говори так, — Сюаньюй высвободил ладонь, осторожно стер его слезы. — Я же поэтому и начал чертить круг. Чтобы ты сам не сделал ничего такого же глупого. Хуайсан снова помотал головой. Накрыл раны перемазанной в его крови ладонью. Затем, спохватившись, оторвал от края рубахи кусок ткани, наскоро забинтовав порезы. — Глупости я сделал, когда дал тебе ту рукопись с описанием ритуала. Я думал… я, правда, думал, что ты — идеальный вариант, — голос Хуайсана упал до шепота. Он покрепче затянул повязку, обхватил ладони Сюаньюя своими. — Изгнанный из своего Ордена, презираемый окружаемыми. Столько людей тебе причиняют боль; столько тех, кому нужно желать смерти. Тех, из-за кого ты призовешь в свое тело Вей Усяня… Горячие пальцы сильнее стиснули безвольные пальцы Сюаньюя. — Почему же ты меня останавливаешь? — Сюаньюй понизил голос до шепота. Ему вдруг стало очень спокойно и тепло — наверное, из-за горячих ладоней Хуайсана, что держали его руки. — Я понял, что не могу потерять тебя, — Не Хуайсан отпустил его руки. Чтобы сразу обнять, притянуть к себе. — Я уже потерял брата, свою единственную семью. Я почти потерял себя, пытаясь отомстить. Если бы я еще и тебя потерял… — Мы с тобой действительно очень разные, Хуайсан, — прошептал Сюаньюй, закрывая глаза и прижав ладонь к его груди. Там, где билось сердце, быстро, упрямо, отчаянно. — Я ведь не ради мести все это делал; понимаешь? Не чтобы твоя месть свершилась. А чтобы ты не сделал какую-нибудь ужасную глупость сам. — Я уже сказал, что моя самая большая глупость — когда я отдал тебе рукопись. Эта глупость чуть не стала самой ужасной в моей жизни — если бы ты все же закончил ритуал. «Если бы ты исчез. Если бы твое тело занял бы кто-то другой. И пусть тогда месть свершилась, чужая паутина была бы сожжена, а злодей покаран — это не вернуло бы тебя. Твою улыбку, твой смех, твои холодные руки, которые хочется согревать вечно. Тебя бы больше не было в моей жизни. Я больше никогда не увидел бы тебя.» — Я больше тебя не потеряю, — Хуайсан прижал Сюаньюя сильнее. — Я заберу тебя с собой в Цинхе. — Если брат узнает… я не знаю, как он отреагирует. — Все равно. — И адепты твоего Ордена меня могут не принять. — Примут. — Пойдут слухи. Глава Ордена привел с собой сумасшедшего обрезанного рукава, водит с ним дружбу… Не Хуайсан немного отодвинулся. Приподнял лицо Сюаньюя за подбородок. Слабо усмехнулся, разглядывая большие серо-лавандовые глаза. Веки немного покраснели и припухли — опять много плакал; на щеке, рядом с губами, запеклась маленькая ранка — опять ударил двоюродный брат. Волосы растрепаны сильнее обычного, одежда вся в пыли — его опять пытались сломать. Всю жизнь пытались — а он не держит на сердце зла и ненависти. Хуайсан внезапно почувствовал себя очень грязным. Ведь он сам готов по головам идти ради своих целей — и у него это отлично получается. Имеет ли он право касаться столь чистого человека? Он немного наклонился и коснулся губами скулы Сюаньюя. Провел губами вниз по щеке, до соленой ранки. Мягко прижался к губам Сюаньюя, не углубляя поцелуй. Это может напугать, он ведь и сам не до конца уверен в том, что делает. Он лишь знает, что не может его потерять. Что больше не может позволять ему терпеть боль и страдать, светло улыбаясь в ответ на брань. Сухие, обкусанные до мяса губы Сюаньюя дрогнули и разомкнулись. Он неуверенно шевельнулся, обнимая в ответ, обхватывая нижнюю губу Хуайсана. Медленно провел по ней языком — немое согласие, от которого сердце забилось быстрее. Не Хуайсан обнял его крепче. Можно? Правда можно забрать с собой? Можно защищать и видеть солнечную улыбку? — Ты меня… правда заберешь? — тихим, сдавленным голосом, стискивая в пальцах одежду и пряча взгляд. — Прямо сейчас, — Хуайсан улыбнулся, помогая ему встать. Мо Сюаньюй улыбается. Широко, от всей души. Не Хуайсан знает, что ему еще долго будет снится несостоявшееся будущее — завершенный ритуал, чужой смех и чужой голос, слетающий с таких родных губ. Чужие интонации, абсолютно иная душа. И понимание — это сделал ты, именно ты убил его. Но он проснется. А рядом будет Сюаньюй — живой, сонный, теплый, настоящий. Живой. Синяки постепенно исчезнут. Раны заживут. Слез… больше не будет. Хуайсан постарается, чтобы их больше не было. Мо Сюаньюй улыбается, вставая на саблю Хуайсана сзади него. Ему легко и немного страшно. Очень радостно. И даже не столько от того, что его забирают из постылого родного дома. Его любят; это не иллюзия. Больше не нужно с улыбкой окунаться во тьму — потому что так страшно и больно признавать правду, ненавидеть и ранить в ответ. Ты не один. Я больше не причиню тебе вреда. Я не сделаю больно. Прости меня. Пойдем со мной?