Часть 1
11 сентября 2019 г., 19:04
– И каково оно – носить корону, мой мальчик?
Заслышав знакомую вкрадчивую речь, Эдмунд хватается за меч столь отчаянно, будто собрался дорого продавать свою жизнь. Будь выбор за ним – он и впрямь предпочёл бы оказаться один на один с вооружённой до зубов сворой нечисти, чем вновь встретиться с этой женщиной.
– Откуда… Откуда ты здесь? Убирайся обратно во мрак!..
– Разве так принято встречать друзей после долгой разлуки? – укоряюще говорит Колдунья. И продолжает – ласково, почти воркующе: – Ты так вырос, Эдмунд… Возмужал, стал настоящим красавцем… Я не сразу тебя узнала.
– Что тебе нужно? – раздельно спрашивает тот.
Джадис смеётся – звенят в морозный день серебряные колокольчики:
– Мне? Ровным счётом ничего! У меня было всё, что только можно пожелать!.. У меня отняли всё, и теперь мне ничего не нужно. Но вот ты, Эдмунд, – ты мог бы добиться большего, чем просто быть одним из четверых. Разве это не унизительно? Но я согласна помочь тебе по старой дружбе, так и быть.
– Меж нами нет и не может быть никакой дружбы, – Эдмунд замечает, как стена просвечивает сквозь Джадис, но меч убирать не торопится.
– Напрасно ты так думаешь, – убеждает Колдунья. – Конечно, у нас были разногласия, но мы можем объединиться ради нашей цели, Эдмунд, дорогой…
– Моя цель – в том, чтобы ты и тебе подобные никогда более не тревожили Нарнию, – перебивает король. – Прочь!
***
Ведьму убить трудно. Несколько лет Джадис пыталась собраться хоть с какими-то силами, вырваться оттуда, куда её отправила Тайная Магия. И кое-что удалось: теперь она могла являться живым в образе духа. Могла создать иллюзию собственного тела – столь точную, что не отличить от настоящей, но увы – без малейшей реальной силы. Колдунья вовсе не собиралась останавливаться на достигнутом, страстно желая вернуться обратно. Но для этого её должен был позвать человек из реального мира, добровольно напоить своей кровью. Или, если это мужчина – провести с ней ночь. Опять же – по своей воле. По здравом размышлении Джадис решает, что мало найдётся желающих поить её кровью. Сложно заморочить голову настолько, когда волшебный жезл сломан. При одном лишь воспоминании о ледяной вспышке и треске её охватывает злость. Сломать дорогущий артефакт!.. Она столько времени за ним охотилась, выжидала удачный момент, прежде чем удалось завладеть жезлом… Чёртов Эдмунд!.. Но даже злясь, Джадис признаёт, что это был верный ход. Сколько сильных воинов тогда прокладывало отчаянный путь сквозь битву с единственным желанием – расквитаться с ней. Из последних сил нарнийцы замахивались мечами, топорами, оскаливали пасти и… обращались в камень, который тут же крушили её воины. И только один додумался разрушить её оружие, понимая, что с лишённым магии противником разделаться легче. Разумеется, она безбожно льстила мальчишке, нахваливая его ум и суля корону. Но, наблюдая за четырьмя королями из небытия, Джадис видит, что была не так уж далека от истины. Эдмунд оказался самым рассудительным из всей четвёрки. Сколько раз она наблюдала, как тот успокаивал слишком порывистого Питера, порой переоценивающего свои – и чужие – силы. Верховный Король далеко не ушёл бы без младшего брата. Девчонки Джадис не интересуют: уговорить их делиться кровью без жезла явно не выйдет. И бывшая королева обращает ледяной взор на королей. Точнее – на короля, полагая, что легче столковаться с тем, кто уже был в её власти. Теперь он выглядит не заморенным мальчишкой, а статным почти юношей с тёмными серьёзными глазами. Впрочем, на взгляд Колдуньи, он всё равно остаётся мальчишкой. Но его нынешний возраст играет ей на руку. Выбор у Джадис невелик – кроме правящей четвёрки, людей в Нарнии нет. Остаётся сущая мелочь – уговорить Эдмунда.***
Колдунья возникает из сгустившихся сумерек – аккурат напротив королевской постели. – Разве ты стал королём, Эдмунд? Всем заправляет Питер и девчонки. Тебя взяли ради круглого числа. По дурацким условиям Льва должны быть заняты четыре трона. Я прекрасно справлялась в одиночку… Но ты предпочёл стадо. Всё потому, что ты неспособен быть лидером, вести за собой. Можешь только следовать за старшим братом – или за Большим Котом. Ты не умеешь использовать голову по назначению. Думаешь, она для того, чтобы носить корону? Увешайся хоть всем золотом Кэр-Паравела – ты ни на шаг не приблизишься к истинному величию. Подсвечник у изголовья, перехваченный крепкой рукой, летит в угол – туда, где виднеется призрачный силуэт высокой красивой женщины. Глухой удар. Стук покатившегося по полу подсвечника. Вскочив с постели, Эдмунд подходит к окну и распахивает его. Прохладный воздух наполняет лёгкие, но не успокаивает. – И это всё, на что ты способен?.. Ты не мужчина, Эдмунд. Лучше бы я выбрала Питера. – Замолчи! – кричит он, разворачиваясь в её сторону – так резко, что едва не падает из окна второго этажа. Высокого второго этажа. Колдунья усмехается краешком губ. Ах, если бы в её руках была хоть малая сила!.. Толчок в спину – и одним нарнийским королём станет меньше, а она будет отомщена. Джадис привыкла к покорности. К тому, что от всех несогласных легко избавиться одним взмахом волшебного жезла. Находясь целый век в обществе волков да гномов, она отвыкла от нормального общения. А так порой хотелось встретить собеседника, который бы оценил ледяной ум, несгибаемую волю и изящество суждений… Не то чтобы мальчишка, так легко купившийся на её чары, подходил на эту роль. Он был смешон и жалок, и недостоин её внимания иначе как приманка для остальных. Был. Нарвавшись на жёсткий отказ, Джадис приходит к выводу, что надо менять тактику. Примитивные соблазны, на которые вёлся десятилетний ребёнок, больше не работали. Дело осложнялось тем, что Колдунья редко утруждала себя переговорами, полагаясь на магию и собственную недюжинную силу. Теперь же ей не было доступно ни то, ни другое, и приходилось играть на незнакомом поле. – Тебя так смущает сравнение с братом? Вечно второй, никто не воспринимает всерьёз? За дифирамбами можешь обратиться к своим мохнатым слугам. Я и правда возлагала на тебя надежды, но ты их не оправдал. Какая жалость, что мне не попался тогда первым ваш Верховный… Королева смотрит, как ходят желваки на скулах короля. Как вздувается синяя жилка на виске, еле видная под тёмными кудрями. Как сжимаются ладони в кулаки. – Ты жалок, – выплёвывает она, глядя на прикрытые в попытке совладать с гневом глаза. И дольше обычного задерживается на тени, что отбрасывают опустившиеся ресницы. Чёрные. Густая тень на бледной коже завораживает. У неё самой таких ресниц нет: Белая Колдунья вся – лёд, холод, белый, слепящий свет. Он не греет, он замораживает и ослепляет. Уже не подсвечник, а выхваченный со стены кинжал летит в сторону призрака – также проходя насквозь. – Отчего тебя это так злит, Эдмунд? Оттого, что это – правда?.. Смеясь, она исчезает. Смех её ещё звучит в королевских покоях, тогда как сама Колдунья думает, что по меньшей мере странно столь едко цепляться к тому, кого планируешь соблазнить. Даже если соблазнение преследует исключительно практические цели.***
Летнее солнцестояние в разгаре. Ночами нарнийцы зажигают костры, и в мерцающем их свете танцуют до самого утра. Король Великолепный перетанцевал сегодня, кажется, со всеми нимфами. Королева Сьюзен заботится о том, чтобы регулярно давать балы и праздники. Едва озабоченные морщинки на лице старшего брата становятся слишком частыми гостьями – это в его-то годы!.. – как она принимается расспрашивать подданных и непременно находит забытый повод для праздника. Или создаёт новый. Питера, разумеется, нужно тащить на подобные мероприятия за шиворот, но совместными усилиями они справляются. Эдмунд смотрит, как ловко Верховный Король ведёт в танце очередную нимфу, как учтиво целует ей руку после – и задаётся вопросом, не отдыхает ли брат уже и более взрослыми способами. Как-то всё не подворачивалось повода спросить. Сам он ловил на себе заинтересованные взгляды нарнийских дев, но не находил ту, которой хотелось бы ответить. А ответить – хоть кому-нибудь – хотелось. …Кажется, вина ему уже много. Наполовину опустевшая чаша от неловкого движения падает из рук. Но не успевает Эдмунд даже расстроиться, как кто-то проворно наклоняется и протягивает ему упавшую посудину. На донышке плещется красная жидкость – не вся успела вылиться. – Ваше величество, вы уронили… Мелодичный голосок, будто вода журчит. Наяда. В волосах кувшинка, платье струится подобно воде, пахнет от неё свежестью и ветром. Тонкая вся, как тростинка. Курносый нос, маленький аккуратный, слегка приоткрытый рот… Эдмунд припоминает, что уже видел её – когда они с Люси объезжали Беруну по весне, следя, насколько сильно та разлилась и не станет ли это проблемой для прибрежных жителей. Наяды тогда поднимались из воды, смеялись и кричали, и слали им воздушные поцелуи, а одна и вовсе кинула белую кувшинку аккурат под ноги его коню. Эдмунд тогда спешился, поднял цветок и с улыбкой воткнул себе в волосы. Нимфы восхищённо ахнули, а после загомонили с удвоенной силой. – С-спасибо, – забирает наконец король из рук наяды злополучную чашу. Пальцы их соприкасаются, и девушка вздрагивает. Ресницы её трепещут, отбрасывая тень на нежную кожу. – Ваше величество, позволите… пригласить вас на танец?.. – тихо произносит она, не в силах просто уйти сейчас, когда горят костры, когда тёмные сосредоточенные глаза, что снились ей по ночам, так близко… Эдмунду уже надоели танцы, но девушка кажется такой хрупкой и нежной, и так очаровательно смущается… Вино ударяет в голову, и он кивает: – Позволю. Талия наяды тонкая и гибкая. Губы её по-прежнему приоткрыты, и зубы сверкают белизной в свете костров. – Ваше величество, вы найдёте меня на берегу Беруны. Любым вечером, – говорит она и чмокает короля в щёку. Прикосновение губ больше похоже на дуновение ветерка – столь же лёгкое и ненавязчивое. Но Эдмунду, распалённому танцами, вином и вздымающейся девичьей грудью напротив, хватает. Он удерживает руки девушки в своих, и та не вырывается. Смотрит на короля, и взгляд её по-прежнему смущён, но полон тёплой нежности. Жарко. Темно. Тревожно. Поцелуй – смазанный, неловкий. Наяда отвечает тоже не слишком-то искусно, но Эдмунду сравнивать не с чем, и ему кажется – она сейчас рассмеётся, оттолкнёт его, опозорит на всю Нарнию… Он тороплив и жаден, и они сталкиваются зубами – противный звук кости о кость, к тому же это немного больно. Стремясь загладить неловкость, он вновь кладёт ладони ей на талию и прижимает к себе – резче, чем стоило бы. – Хочешь доказать, что ты мужчина, Эдмунд? Хочешь догнать брата? – раздаётся за его спиной насмешливый голос. – Щенок пытается обнажить зубы и тявкать, словно взрослый пёс. Забавное зрелище. Наяда не видит Колдунью – и не понимает, отчего король, опустив её, с яростью смотрит в пустоту за спиной. Из жара резко кидает в холод. Свет падает на лицо девушки, и та больше не кажется Эдмунду желанной, как мгновение назад. Лицо её несимметрично, полно участия и недоумения. Оно раздражает короля неимоверно. И это её он только что целовал?.. Губы Эдмунда кривятся, и он с трудом выговаривает: – Я… мне надо… извини. И уходит резким шагом, едва сдерживаясь, чтобы позорно не убежать. А в спину несётся: – Какой же ты король, если даже девку завалить не смог? Эдмунд едва не сносит ойкнувшую Люси, бормочет на ходу извинения и, вырвавшись за пределы нарнийского круга, в самом деле срывается на бег. Щёки его пылают. Колдунья довольно усмехается. Она разозлила его, прекрасно. Пора пускать в ход вкрадчивость и обаяние. Поманить, пообещать неземные блаженства и решение всех проблем – в своём лице. Пусть не сразу, но она займёт его мысли, заполнит собой всё обозримое пространство, и тогда останется лишь подтолкнуть в нужный момент… Кнут и пряник – лучшая тактика. Кнут и рахат-лукум, поправляет сама себя Джадис. И удивляется сама себе, когда вместо вкрадчивости с губ срывается раздражённое: – Ты просто не умеешь выбирать женщин, король Эдмунд Справедливый, волколак тебя раздери!..***
Эдмунд не уходит из своего кабинета до глубокой ночи. Огни в Кэр-Паравеле почти все погасли, только на его столе чадят свечи. Вздохнув в изнеможении, он опускает голову на руки прямо поверх кипы бумаг и закрывает глаза. Он слышит, как отворяется дверь, слышит знакомые шаги, но не поднимает лица. – Эд, ты чего не спишь? – голос Питера полон заботы и – на донышке – тревоги. – Нельзя так себя изнурять. Он отодвигает бумаги в сторону и присаживается на край стола. Кладёт руку брату на плечо, потому что тот не реагирует. – Что с тобой происходит? – а теперь в голосе уже отчётливо слышна тревога, и Эдмунд поднимает голову. На левой щеке – отпечаток от рукава, будто пощёчина. – Работы много, – хрипло от долгого молчания отвечает он наконец. – Когда уже мы покончим с приспешниками Колдуньи? Я устал разбирать и подписывать приговоры… «А кому-то ведь ещё их приводить в исполнение», – повисает в воздухе между королями. Питер вздыхает: – Мне бы тоже хотелось это знать. Но нисколько не поможет делу то, что ты изводишь себя, не высыпаясь. Уж если и не спать ночами, то по более приятным поводам… И осекается, будто сказал лишнего. – Питер, а ты… Ты уже целовался с кем-нибудь? – быстро спрашивает Эдмунд, не глядя на брата. – Вот почему ты так странно себя ведёшь, – выдыхает Питер. Немного смущённо признаётся: – Да, целовался. И… не только. Хочешь, научу, что надо делать? Эдмунд, покраснев, кивает. И, пока старший брат, сбиваясь и подыскивая слова, рассказывает про свой опыт, вспоминает почему-то не ночной поцелуй, а иные губы. Алые, будто измазанные кровью. Холодные даже на вид. Он только сейчас понимает, что даже не спросил имя той, что бросила ему цветок…***
Эдмунд убеждается в том, что Белую Колдунью он слышит – и видит – в одиночестве. Больше никто не выглядит встревоженным и обеспокоенным. Никто о ней не говорит – и не замечает, когда она прохаживается по тронному залу, не касаясь мозаичного пола. Питер после того разговора, казалось бы, полностью погрузившийся в проблемы торговых отношений с Орландией, как-то вечером невзначай говорит, кладя руку ему на плечо: – Ты же знаешь, что всегда можешь прийти ко мне и рассказать о чём угодно, да, Эд? Даже если я трое суток на ногах, и война на носу? Ты же знаешь это? Эдмунд кивает. От сжавшей плечо руки исходит уверенность и тепло, и привычная, такая родная забота. Старший брат. Верховный Король. Кажется, он весь соткан из готовности служить на благо страны и родных, забывая о себе. Питер Великолепный – хорош и в битве, и на пирах, и в добрых беседах. И – судя по томным вздохам и жарким девичьим взглядам – оправдывает своё прозвище и в делах любовных. Эдмунд не приходит к Питеру. Он не хочет никого посвящать в то, что прошлое, похоже, его не отпустило. Несмотря на слова Аслана. Он не желает при ком-то лишний раз размахивать собственной неполноценностью. Даже если этот кто-то – его собственный брат. Тем более если это его брат. Он решается спросить совета у кентавра Орея. Тот слывёт искусным звездочётом и знатоком магии. – Скажите, на мне… не лежит никакого проклятия или чего-нибудь в этом роде? Орей долго смотрит на него, что-то прикидывает в уме, обходит короля кругом, не касаясь, и качает головой: – Ни малейшего, ваше величество. Что вас тревожит? Эдмунд опускает голову. Колдунья больше не может колдовать. Он собственными руками перерубил её жезл. А её саму сразил тот, кто многократно сильнее его. Просто он всегда был падок на соблазны. Тогда – рахат-лукум, сейчас – алые губы на белом лице. Что слаще? От чего сложнее отказаться?.. – Если заклятий нет, то и говорить не о чем, – отвечает он наконец Орею. И быстро прощается. Кентавры мудры, им открыто многое, а менее всего второй король Нарнии хочет быть прочитанной книгой.***
Эдмунд замечает, какими глазами Тумнус смотрит на Люси. Та всё ещё подросток со слишком длинными руками и ногами, но лицо её уже несказанно похорошело, потеряв детскую округлость. Взамен же округлости вызывающе наметились там, где раньше их не было, и Эдмунд теперь обнимает сестру куда аккуратнее, когда та радостно вешается ему на шею. Тумнуса же ничего не подозревающая Люси обнимает по-прежнему крепко и бурно. Грустно-ласковый огонь, разгорающийся в такие моменты в глазах фавна, очень не нравится Эдмунду. Поймав Тумнуса в переходах замка, говорит будничным тоном: – Если я узнаю, что ты хоть пальцем коснулся моей сестры – всю шерсть выщиплю. Собственноручно. И хвост на рога намотаю. Фавн грустнеет: – Ваше величество, ваши тревоги понятны, но беспочвенны. Её величество ещё слишком чисты и невинны… для того, чтобы даже заметить то, что заметили вы и, наверное, уже весь Кэр-Паравел. Королева Люси спасла мне жизнь. Она – мой лучший друг, я бы никогда не смог причинить ей вред. – Я тебя предупредил, – без всякого сочувствия говорит Эдмунд. И даже не удивляется, когда слышит вкрадчивое, едва расставшись с Тумнусом: – Переживаешь о сестрёнке? И правильно. Премерзкий тип этот фавн. Не зря ведь я когда-то его превратила в камень. Ты не прочь бы и сейчас это повторить, а, король Эдмунд? Пожалуй, я даже согласна тебе помочь – в обмен на маленькую услугу, разумеется… Эдмунд представляет Тумнуса, застывшего каменной статуей рядом с троном Люси – где тот чаще всего и обретается. В утешение он будет очень красивой статуей, Эдмунд даже готов раскрасить красным его неизменный шарф. Сестра будет избавлена от странной дружбы с существом, что годится ей в отцы и лелеет по отношению к ней нечистые желания. Сможет спокойно расти, цвести, жить, править… Может, и вправду так было бы лучше?.. А потом Эдмунд представляет Люси, рыдающую над каменной статуей. Становится не по себе. К тому же – приходит здравая мысль – не фавн, так кто-нибудь другой появится. Всех в камень не обратишь. Вон, к Сьюзен что ни день – сватов шлют, Питер отваживать замучился… И ему придётся также с Люси, ибо они поклялись отдать сестёр лишь в надёжные руки и непременно по их желанию, а до той поры – беречь как величайшие сокровища. Тумнус хотя бы известное зло. – Чего ты добиваешься? – прерывает король затянувшееся молчание. – Желаешь вновь перессорить меня с родными? В этот раз не выйдет, ведьма, не надейся!.. – Не ведьма, а Белая Колдунья, – ледяным тоном поправляет Джадис. – Право, сын Адама, это верх невежливости – так разговаривать с женщиной. Можно подумать, ты провёл последние годы не в замке, а в обществе свинопасов. – Так чего вы добиваетесь, миледи? – смутившись, повторяет Эдмунд, и Колдунья внутренне ликует, отмечая изменившийся тон; и смеётся, глядя, как тянется он вверх, словно пытаясь стать выше и сильнее. Смех её – перезвоном колокольчиков в морозный день. – Мне здесь ужасно скучно. А твоё общество скрашивает скуку. Как тогда. Помнишь?.. – голос понижается, обволакивая сознание. – Я была так одинока… пока не встретила тебя, мой мальчик. Среди неотёсанного зверья я так соскучилась по настоящим умным лицам… по собеседнику, что мог бы оценить изящество замыслов и красоту их исполнения… Встреча с тобой была словно подарок судьбы. Разумом Эдмунд понимает, что словам Колдуньи нельзя верить. Что всё это – обманная лесть. Но она так маняще сладка!.. А он всегда любил сладкое. – Своё одиночество вы создали сами, – всё же находит сил произнести он. – Надо было поменьше махать волшебным жезлом – может, тогда не пришлось бы губить такую красоту в четырёх ледяных стенах. Эдмунд уходит, стараясь держаться ровнее, чем обычно. А бывшая королева улыбается ему вслед. Ей давно не делали комплиментов – пусть нечаянных, тем ценнее, ибо в них нет места подобострастию. Оказывается, это… приятно? Она и впрямь слишком долго была одна.***
В следующий раз Джадис решает ходить с козырей. – Эдмунд, – тянет она тягуче-приторно, и на неподвижном, будто маска, лице движутся лишь алые губы. – Я тебе нравлюсь, не так ли? Эдмунд сидит под яблоней в дворцовом саду, поджав под себя ноги. На коленях – открытая книга, но он не читает: взгляд его рассеянно блуждает где-то у горизонта, там, где сходятся море и небо. – Откуда такие выводы, миледи? – сдержанно вопрошает король. Колдунья оживленно хмыкает и загибает призрачные пальцы: – Ты никому не рассказал обо мне – раз. Ты бросил влюблённую в тебя и готовую на всё девчонку – два. И главное – ты до сих пор чувствуешь себя неуютно среди нарнийцев, потому что не можешь забыть, каково это – быть со мной. Я понравилась тебе ещё тогда, не так ли? Ты не можешь забыть меня, как ни стараешься. Пальцы короля сжимаются на корешке книги, будто на эфесе меча. А Колдунья продолжает – всё тем же обволакивающим голосом: – Я ведь понравилась тебе ещё в первую нашу встречу. Только ты был слишком мал, чтобы осознать свои чувства, Эдмунд, и тем более – чтобы их проявлять. Но сейчас… сейчас другое дело. Ты ведь почти взрослый, – она выдыхает над самым ухом короля, переместившись ему за спину, и Эдмунд торопится встать. Книга падает с колен, страницы пачкаются во влажной жирной земле, но он не обращает на это внимание. От голоса Джадис мурашки ползут по спине. Ноги будто отнимаются, и Эдмунда охватывает цепкий липкий жар. – К чему противиться, милый мой? – а шёпот всё соблазнительнее, он проникает под кожу и вспенивает кровь, будто ветер – барашки на волнах. – Ты мне ведь тоже понравился. Я, право, не поняла это тогда. Ты был ещё так мал… Рахат-лукум, в самом деле! Если я спрошу сейчас: «Чего ты хочешь, сын Адама?», что ты ответишь?.. В висках ухают тысячи гномьих молоточков разом. Мир теряет чёткость и яркость красок, суживаясь до белого лица с алыми губами. «Чего ты хочешь?.. хочешь?.. хочешь…» – эхом отдаётся в голове. Он знает ответ. Жар заливает лицо, шею, кажется – охватывает всё тело, скручивает мышцы болезненно-сладким узлом. Ноги будто сами делают шаг навстречу Колдунье. Та улыбается алыми губами, и глаза её, безжизненные и мёртвые, вспыхивают ярким алчным светом. И в край сознания врезаются острыми вспышками: обратившийся в камень лис… печальное лицо фавна… сверкающий нож у его собственного горла… И ослепительным всполохом – каменный, расколотый надвое стол. Эдмунд останавливается, пытаясь совладать с собой. Колдунья же спешит укрепить позиции. – Может, ты думаешь, что я слишком велика для тебя? – вопрошает она, величественно выпрямляясь во весь свой немалый рост. – Зря. Я наполовину джиннша, а джинны очень искусны в любовных делах, не хуже суккубов. Я сумею сжать тебя так, как не сумеет ни одна девственница, – вновь вкрадчиво шепчет Джадис, наклоняясь к королю, и тот чувствует, как веет холодом на разгорячённое лицо. – Тебе не придётся даже двигаться, милый, я сделаю всё сама. Обещаю, тебе понравится. Это слаще комнаты с рахат-лукумом. Тысячи мужчин желали бы оказаться на твоём месте, ну же, Эдмунд, решайся!.. Он не сразу понимает, о чём говорит Колдунья, а поняв – смотрит на неё совершенно диким, безумным взглядом. Мальчишке, который едва ли пару раз целовался, уж точно никто не предлагал подобного. Вспышки-воспоминания, бледнея, гаснут и отступают в глубины памяти. Джадис склоняется ниже, шуба с высоким воротником соскальзывает с плеч, и грудь Колдуньи, стянутая корсетом, оказывается напротив лица Эдмунда. Тот громко сглатывает и, не в силах сопротивляться, будто заворожённый, делает шаг навстречу. И поднимает руку – коснуться. И где-то на самом донышке сознания, почти ослеплённого желанием, просыпается острая и горячая боль. Та, что он испытал, осознав наконец своё предательство. И лицо Колдуньи встаёт не обворожительно-приторным, как сейчас, а истинным – надменным, жестоким и безжизненным, будто высеченным из льда или каменной глыбы. Серый камень и вечный лёд – там, где ещё мгновение назад была жизнь. Лицо Эдмунда перекашивается. Рука, так и не дотронувшаяся до Колдуньи, судорожно шарит по поясу в поисках меча. Только хватается он не за рукоять, а за лезвие, мгновенно прорезая кожу до кости, но не отпускает оружие. И в горячке чувствует боль куда слабее, чем та есть. – Я не стану предателем снова, – шепчет король. Лицо Джадис перекашивается в ответ, прекрасная белая маска трескается. Камень, серый камень проступает сквозь трещины, рот разверзается чёрной бездной. – Ты идиот, Эдмунд!.. – кричит она совершенно немелодичным голосом. – Тупой, непроходимый идиот, ты всё испортил!.. – Крик глохнет, силуэт Колдуньи размывается, словно на акварельный рисунок капнули воды. Боль от раны накатывает в полную силу, Эдмунд кричит сам, не разбирая, – и проваливается в темноту.***
Сьюзен за завтраком пристально смотрит на младшего брата. Тот ест неохотно, лицо его бледно. – Что с тобой, Эд? – спрашивает Сьюзен, присаживаясь рядом, когда остальные расходятся. – Ты так странно себя ведёшь последнее время… Ты не заболел? Она кладёт руку ему на лоб, и тот даже не поводит головой, чтобы сбросить. И это сильнее прочего подтверждает тревоги королевы. – Вчера опять твоё окно горело до полуночи, – с упрёком добавляет Сьюзен. – Что ты только хочешь найти, проводя столько времени за книгами?.. – Ничего особенного, дорогая сестра, – равнодушно отвечает тот. – Мне лишь кажется логичным хоть немного разбираться в магии, раз уж наша страна стоит вся на магических законах. Как управлять, не зная, что перед тобой? – Ты прав, возможно, но… мы ведь не маги. Мы не сможем сами колдовать. – Я и не хочу, – серьёзно отвечает Эдмунд. – Я хочу понять. – Эдмунд… – Сьюзен умолкает, будто собираясь с мыслями. – Береги себя, хорошо? …Он действительно начинает кое-что понимать в нарнийских магических принципах. Через какое-то время натыкается на описание, как развоплощённой ведьме выбраться в мир живых. – Почему всё это со мной, – шепчет он, и слёзы наполняют глаза. Он пытается их сдерживать, но слишком многое теснит грудь, и не с кем поделиться. И Эдмунд сдаётся, давая волю слезам – тихим, ибо он вышел из того возраста, когда рыдают в голос, но оттого не менее горьким и безнадёжным. – Аслан, ты же простил меня… Прошлое – прошло, сказал ты. Но моё прошлое меня не отпускает. Не даёт спокойно жить. Почему я не могу завести девчонку нормально, как Питер? Почему я единственный вижу Колдунью?! Почему именно моя страсть подвергает опасности Нарнию – опять? Почему все мои желания оказываются неправильными? Почему я опять должен выбирать?!.. Последние слова он уже выкрикивает – зло и яростно. Эдмунд надеется, что ему ответят – хоть как-нибудь. Хоть чем-нибудь – дуновением, прикосновением, доброй фразой – дадут понять, что он не одинок, что все его мучения не напрасны. Но тишина остаётся тишиной, и он размазывает рукавом слёзы, как никогда походя на себя прежнего – мальчишку, продавшего семью ради лакомства. И ради ласковых слов красивой высокой женщины в белом.***
Джадис мечется в ярости. О, вернись к ней хоть толика прежних сил – она бы уже раскатала Кэр-Паравел по камушку. И уничтожила бы всех жителей – и замка, и Нарнии. Кроме одного. О, нет, он бы не отделался так просто!.. Она бы убила на его глазах его брата и сестёр, а потом, вдоволь налюбовавшись, как он рыдает над их телами, заколдовала бы его – и он бы ноги ей целовать принялся, ещё даже слёз не утерев. А она бы стояла посреди руин, гордая и прекрасная, величественная Королева, и милостиво позволяла себя касаться. Сперва бы он целовал её туфли – и правильно, их давно пора помыть. Потом щиколотки – тонкий изгиб, выступающую косточку. Потом она бы поставила ногу на камень, и он целовал бы её колено, обнажившееся в разрезе платья, и положил бы руку ей на бедро – на обнажённую белую, будто свежевыпавший снег, кожу… Будто очнувшись, Джадис встряхивает призрачной головой. Если бы это ещё помогало собраться с мыслями!.. Раньше её мечты были более достойными королевы. Она упивалась видениями о сладкой мести, о том, в какой хаос ввергнет проклятую страну, едва обретёт плоть и мощь. Теперь же она, как последняя девчонка, фантазирует о мужчине. Да был бы ещё мужчина – мальчишка, едва пух над губой пробился, отвратительный, жалкий, трусливый смертный!.. Джадис пугается. Она ведь играла в соблазн. Причём соблазн в исключительно практических целях: это её способ вырваться обратно в мир живых. Обрести Нарнию – заново. Обрести себя. Когда игра и притворство успели перерасти… во что-то большее? …Эдмунд стоит перед ней на коленях – покорный, сломленный, признающий её волю. Она отвешивает ему пощёчину, вымещая злость – за годы ожидания, за отказ, за сломанный жезл. Бьёт с полным сознанием своего права и власти, упиваясь ими – и всей немалой силой, так, что темноволосая голова безвольно мотается из стороны в сторону, будто у сломанной куклы. От второй пощёчины он валится в снег, и она ставит ногу ему на грудь… И не понимает, как сама оказывается спиной на снегу, прижатая, подмятая маленьким бешеным вихрем. В его глазах – тёмный огонь, в руках откуда-то берётся сила, способная свалить её, Белую Колдунью, что выше его на добрых два локтя. По-мальчишески ещё пухлые губы вжимаются в её – неумело, но жадно, зло, без намёка на нежность. Её голова запрокинута от неожиданности, длинная шея обнажена. Он целует её – едва не кусает – уже в шею, с той же яростью, отчего белоснежная кожа вмиг наливается багровым. – Я отомщу тебе, – шепчет, нет – почти рычит он, и её платье трескается под нетерпеливыми руками. – Я отомщу тебе, моя королева, – повторяет он – рвано и хрипло, и в глазах его отражается бездна. – И месть моя будет слаще рахат-лукума, слаще твоих губ, моя… королева… Джадис открывает глаза. Вокруг неё по-прежнему темнота. – Сын Адама, – низким, чувственным голосом выдыхает она, и морозное облачко пара возникает перед ней – впервые за всё время призраком. – Как же я тебя ненавижу!..***
– Питер, что мне делать, если мне нравится жен… девушка, с которой мне быть нельзя? – спрашивает Эдмунд, и Верховный Король хмурится: – Отчего же нельзя? Ты ей совсем не нравишься? – Она… – младший лихорадочно перебирает в уме возможные причины, досадуя, что не продумал это раньше. Останавливается на самой простой: – Она замужем. – О… – Питер не сразу находится с ответом. Перед ним таких проблем не стояло. – Думаю, тебе не стоит пересекаться с ней. Чужой выбор священен. – Я это знаю, – в голосе Эдмунда прорезается раздражение. – Я пришёл за советом, а не за моралью!.. Питер успокаивающе накрывает его ладонь своей: – Не горячись, брат. Может, тебе стоит чаще бывать в обществе других, свободных девушек? Быть может, кто-то из них приглянется тебе, и ты забудешь ту, что принадлежит другому. Кстати, кто она? – Неважно, – бормочет Эдмунд. – Я не хочу бросить на неё и тени подозрений, что так легко с моим статусом, – добавляет он поспешно. – Потому никому не назову её имени. «Была ли Колдунья замужем?..» – проносится в его голове, когда Питер, хлопнув его по плечу, уходит на зов советников.***
Колдунья приходит спустя неделю, прошедшую относительно тихо и спокойно. – Думаешь, один раз от меня отказался – и на этом всё кончилось, Эдмунд? Ты действительно так наивен – или общение с глупым зверьём не идёт тебе на пользу? – привычно начинает подначивать она. Когда только стало привычно хоть что-то в отношении человеческого отродья?.. – Думаешь, в подавлении желаний твоя сила, и так ты понравишься Большому Коту? Или теперь тебе надо завоёвывать и его доверие? Ты предатель, Эдмунд. Ты предал дважды – сперва их, а потом – меня!.. – восклицает Джадис, и отголосок румянца ложится на никогда не знавшее красок лицо. Эдмунд понимает, что ходит по тонкому льду: человеку противостоять Колдунье, за чьей спиной – мощь столетий, дело почти безнадёжное. Но Джадис привыкла решать дела магией – или грубой силой, в нынешнем своём виде она лишена и того, и другого. – Ну же, Эдмунд… – шепчет Джадис, вновь склоняясь перед ним так, чтобы их лица были на одном уровне. – Ты боишься меня? Или себя? Что не справишься, что ты жалок и смешон, и тебе никогда не стать вровень со старшим братом? Король-девственник, – выплёвывает она, глядя, как тот заливается краской. – Что, за всё время царствования не нашлось желающих обогреть твою постель? Все красотки достались старшему? Или ты сам распугал тех немногих, что были? Немудрено, если ты всегда ведёшь себя столь по-идиотски!.. Зачем она это говорит? Зачем злит его – сейчас? Это глупо. Надо располагать, обволакивать, окутывать собой… Отчего же так хочется оскорбить, уколоть посильнее – вновь и вновь? …Не оттого ли, что в её фантазиях эти руки сжимали её тысячу раз – и вовсе не ради возвращения? – Миледи, я знаю причину, по которой вы испытываете столь жгучий интерес к моей личной жизни, – учтиво и холодно говорит Эдмунд, едва Джадис умолкает. – Я нашёл, как обрести силу развоплощённой ведьме. Алые губы кривятся, портя прекрасное лицо. – Умный, да? – шипит Колдунья. – Докопался всё-таки? Только тебе это не поможет. Думаешь, так легко перехитрить королеву Нарнии? Я всё равно найду способ вернуть тело и корону!.. – Королев Нарнии две – мои сёстры королева Сьюзен Великодушная и королева Люси Отважная, – предельно вежливо продолжает король. – Ваше время вышло, миледи. Примите своё поражение и оставьте бесплодные попытки. Они не делают вам чести. – Глупец, ты болтаешь о чести, а сам жаждешь меня, мальчишка, – колко бросает Джадис, и ей даже не надо видеть, как тот отводит взгляд и нервно сглатывает, подтверждая её правоту. – Твои думы – обо мне, твоя похоть устремлена ко мне, я могла бы её потрогать руками, если бы захотела!.. Но ты противишься естественному ходу вещей и только мучишь – себя и меня. Ну же. Разве я не прекрасна? Разве не совершенна моя кожа, не идеальна фигура? Разве ты не хочешь коснуться… меня?.. Колдунья поводит плечами, и шуба спадает к её ногам. Платье её следом само собой распахивается, скользя вниз. Эдмунд успевает увидеть мраморно-белоснежную кожу, тяжёлые даже на вид груди и обнажающийся огромный плоский живот, прежде чем зажмуривается – так крепко, будто смотрит на полуденное солнце. И засовывает руки в карманы. – Миледи, оденьтесь обратно, прошу, – говорит он, не открывая глаз, не подглядывая только потому, что знает: она заметит. И это будет выглядеть очень жалко и очень по-детски. – Я не привык разговаривать с женщинами в подобном виде. – Не знаешь, что делать с обнажёнными женщинами? Я научу… – Джадис с ужасом различает вместо насмешки в собственном голосе – искреннюю почти мольбу. – Ты ведь хочешь меня, я вижу… И давится ненужным ей воздухом, слыша в ответ: – Да. Я хочу вас безумно, миледи. «Ну наконец-то!» – безмолвно ликует Колдунья. И, упиваясь победой, с жаром шепчет: – Так коснись же меня. Я здесь, я рядом… Можешь даже не открывать глаз, Эдмунд… Она протягивает призрачные руки. Стоит ему их коснуться – они обретут плотность и уж более не выпустят свою жертву. Но Эдмунд не видит их, а его собственные руки совершенно не по-королевски засунуты глубоко в карманы, пока он столь же отрешённо продолжает: – Но однажды я уже пошёл на поводу у своих желаний – и слишком хорошо помню, чем всё закончилось. Я последую совету Питера и найду себе девушку, может – две, три, одарю их золотом и куплю себе столько ночей, сколько драгоценных камней в моём троне. Я не буду любить ни одну, но человеческое тело имеет пределы, и, потратившись на них, я уже не буду так сильно желать вас. Джадис молчит. И голос её растерян, когда она всё же выговаривает: – Но… Считаешь, это лучше укладывается в рамки вашей хвалёной чести?.. Большой Кот не одобрит. Ты всё равно потеряешь его расположение. Эдмунд неловко пожимает плечами, по-прежнему не открывая глаз, хотя веки уже болят от напряжения. – Если возникает дилемма между страной и любовью – для короля выбор очевиден. Он не знает, подразумевает ли под любовью вероятность найти нормальную избранницу – или же невозможность коснуться алых, будто измазанных кровью, губ.***
Эдмунда тошнит. Голова в тумане, рот полон горькой слюны, ноги с трудом повинуются. Невыносимо хочется отмыться, соскоблить с кожи, с души память о прошедшей ночи. Если это – то, что делает взрослым, он не хочет иметь никакого дела со взрослым миром. Что только нашёл в подобном времяпровождении Питер?.. Нет, Питер, конечно, находил себе кого-то попривлекательнее, чем суккуб и гномья женщина – обе из остатков свиты Белой Колдуньи. Обеих ждала смерть, но второй король Нарнии изменил условия приговора. Столь изумленных лиц он не наблюдал прежде ни в Англии, ни за всё время царствования. Он думал о Джадис, конечно, но лишь поначалу. А потом стало всё равно – суккуб вымотала его до предела, до почти физически ощутимого отвращения, до звенящей пустоты в голове, но ей всё было мало, мало… Гномка же прыгала вокруг с горящими глазами, будто нашла неведомый клад (да для неё так и было), и черты её и без того уродливого лица искажались ещё сильнее. Мягкий её обвисший живот, и приплюснутый нос, и маленькие, но цепкие руки сплелись с холёной лощёностью суккуба, чья красота не отзывалась в сердце. Всё смешалось в один сплетённый клубок тел, липкий, противный, оставив после себя несмываемое ощущение гадливости. Всё, как он и хотел. Эдмунд кое-как возвращается домой, в замок, и пьёт неразбавленное вино. Пьёт, пока ему не становится совсем дурно, и ноги не подламываются. В таком виде его находит Люси и, с трудом дотащив брата до постели, бежит за старшими. – Ну, и чего вы столпились? – угрюмо спрашивает Эдмунд, стараясь не глядеть ни на кого, особенно на девчонок. Ему кажется – они могут испачкаться в той же грязи, что и он, даже просто находясь рядом. – Всё нормально, я не ночевал дома, теперь пью; я король, дьявол подери, и делаю что хочу!.. – Эдмунд, – качает головой Сьюзен с видом мамы, желающей прочитать нотацию, но внезапно сгребает младшего брата в объятия и прижимает к себе. Люси садится сбоку и тоже обнимает его. Питер молча смотрит на сестринские нежности, потом также молча подходит и распахивает руки, обнимая сразу всех троих. Подступившие к горлу нежность и горечь перекрывают волну отвращения, и Эдмунд тихо шепчет, глотая слёзы: – Простите меня. Сьюзен закатывает глаза, но объятий не разжимает: – Мы давно тебя простили, глупый!.. – Неужели ты ещё этого не понял, Эдмунд, милый? – обхватив его лицо ладонями, Люси заглядывает ему в глаза. И звонко чмокает в нос. – Эд, мы отвоюем тебя у любого зла, – говорит Питер и прижимает всех троих к себе крепче.***
«Нет, Питер. У этого зла ты меня не отвоюешь. Это только моя война». Так думает Эдмунд, привычно наблюдая, как сгущается перед ним силуэт Колдуньи. – Ну что, стал мужчиной, сын Адама? – Голос её неприятно резок. – Понравилось? – Нет, – отвечает он. И улыбается. Джадис хмыкает: – Я ведь говорила, что ты не умеешь выбирать женщин. Если бы ты принял предложение королевы, всё было бы иначе. Но ещё не поздно всё исправить… – Если бы я принял ваше предложение, миледи, я был бы уже мёртв, мои близкие – тоже, а страна вновь погрязла бы в хаосе, – отвечает Эдмунд, и досада проступает на белом холёном лице. – И потому я очень рад, что мне не понравилось. Теперь меня не влечёт к вам более, миледи. Меня теперь вовсе ни к кому не влечёт, – глухо добавляет он. – Я никогда не женюсь, если женитьба требует… подобного. Не слишком высокая цена за спокойствие Нарнии, вы не находите? Питер говорил, что первая девушка накладывает отпечаток на отношения со всеми последующими. А значит, выбирать её надо с особым тщанием. Знал бы он, как именно были применены его слова… Только это не Питер чувствовал себя предателем – вновь, глядя на главного своего врага очарованным взглядом. Это не Питеру являлась Колдунья раз за разом, когда её не видел более никто. Это не Питер до дрожи в кончиках пальцев жаждал коснуться ведьмы, стыдясь и ненавидя себя самого и не зная, что со всем этим делать. Зная лишь, что переступать черту нельзя. Но и отойти от неё сил тоже не было. – Ты идиот, Эдмунд, – заявляет Джадис, но не столь уверенно, как хотелось бы. – Променять королеву на каких-то… какое-то отребье – это надо додуматься!.. Эдмунд молчит. Он не уверен, что это правильный способ. Он не уверен, что в отношении Колдуньи есть правильные способы. Он искал всего лишь рабочий. – Но пройдёт время – и ты забудешь о них, – с надеждой говорит Колдунья. – Я подожду – месяц, год… – Я повторю, – спокойно отвечает король. И Джадис становится страшно по-настоящему. Стоящий напротив человек перестаёт казаться ей мальчишкой – она впервые с той битвы видит и признаёт в Эдмунде умного, хладнокровного противника. Равного. – Ты, гляжу, готов стать евнухом, лишь бы не отстать от своего стада. – Смеётся – зло, без всяких колокольчиков, – заметив, как вздрагивает её противник. – Мужчиной делает другое, – тихо говорит он следом, и Джадис резко обрывает смех, почти физически чувствуя силу и спокойствие, исходящие от короля. – Лучше бы я впрямь выбрала Питера, – искренне говорит она. – С ним было бы проще. – Верховный Король не станет тебя даже слушать, – усмехается Эдмунд. – Он куда благородней меня. Я ведь предупреждал, что ваши попытки бесплодны, миледи. А сейчас прошу меня извинить – слишком много дел. Колдунья смотрит ему вслед – и не может понять, что такого особенного в человеке перед ней. Отчего она, Императрица Джадис, Королева Нарнии, Белая Колдунья, проиграла смертному мальчишке – второй раз. Он был обречён стать её врагом, едва появившись в Нарнии. Превратился в разменную пешку – и стал врагом по-настоящему, сломав волшебный жезл, средоточие её магии. И стократно усилилась ненависть Колдуньи, когда она не сумела вырваться в реальный мир, как рассчитывала. А ведь в этот раз дары её обещали быть много слаще рахат-лукума… Кажется, этот мальчишка единственный, кто сумел заставить её склониться – ради того, чтобы их лица оказались на одном уровне. И этого она точно ему не простит. Никогда. – Эдмунд Справедливый, – медленно, будто чужое имя даётся с трудом, окликает Колдунья. – Не думай, что я оставлю тебя в покое. Тот оборачивается – и Джадис готова поклясться, что в тёмных глазах мелькает радость. Но кланяется ей король сдержанно и учтиво – как знатной даме, не более: – Я буду ждать, миледи.
