Голгофа

Он помнил Эдди еще мальчишкой - хорошие дети смеялись страху в лицо, а тому горло разворотило психосоматическим приступом тревоги. Каспбрака не отличить было от справочника, куда скрупулезно выписывались округлые буквы хронических недугов и сезонных аллергий. Дотошный гермофоб-неудачник, которого насильно смяли под мамину юбку, а он все равно высунулся и расквасил колени в зеленые синяки. Ричи засвистел вслед его бунтарству, Эдди скривился с его клоунады. Где-то здесь они скрестили пальцы в дружеском жесте, чтобы тем же летом вместе испортить глаза за комиксами и замарать одежду на пути к Богом забытой Пустоши. Тогда у них было разгромленное сапогами Бауэрса детство и пара баксов на поход в "Алладин". Сейчас у Тозиера сломанный к черту план жизни и расписание приема таблеток на каждый час. Иногда он стирает пальцы о ключ, топчась на эшафотном ковре дольше положенного. Его дом ахроматичен и болен, как и мужчина в его постели. Ричард не помнит, кто из них заболел раньше, но переваливаясь через порог понимает, что никогда и не хотел по-настоящему вспоминать. Жить с Эдди Каспбраком под одной крышей тяжело. Тяжелее, чем сбегать от кулаков Генри или учиться платить налоги. Ричи пробили штриховой код из аптечных инструкций на диэнцефалоне и он давно выбросил исчерпывающий список микстур-витамин. Любимчик фармацевтов до любой аптеки дойдет с закрытыми глазами и это такая же норма, как разгуливающие по комнате шальной сквозняк и восковой Каспбрак. Вечерами они в ритуальной агонии шныряются по разным углам в поисках своих причин оставаться рука об руку и каждый раз соскребают что-то пыльное-важное, держащее их рядом. Балабол достает из пакета новый мультикомплекс центрум с неизменным: — Я не собираюсь становится твоей новой мамашей, Эдс. В следующий раз пойдешь сам. Они оба знают, что это ложь. Явная, как синяки под их глазами или хроническая усталость тел, давно не знавших нормального сна. Готовясь к опостылевшей асомнии, Ричи в напрасной церемонии плотно закрывает все окна и целует стылый висок. Эдс сворачивает позвоночник в кривую-вопросительную, лбом притирается в реберные вырезки и они сплетают холодом атрофированные ноги, неуклюже перекидываются конечностями, пока не сливаются в кобальтовую сетку. Им отсыпается спокойствия по 5мг на ладонь, а после Каспбрак снова задыхается кашлем и они доживают до утра на анальгине и бронхипрете. Ричи пускает в горло седативные, лишь бы переждать очередной ночной морок и закуривает их раковой палочкой. У Эдди на сером лице оседает пепел и бронхитное: — Не кури, идиот, сколько раз тебя просить? Все такой же дерганный ипохондрик, вечно зудящий под ухо рассказами об эмфиземе и гингивите. Носится с табачными легкими, ещё с детства потертыми от сигарет Беверли, как будто может уберечь от гнильцы опухолей. Ричи показушно скалозубит с бесплодных попыток, с его дешевой гермофобии, пущенной вместе с новым выстрелом небулайзера - у них один сеанс ингаляции на двоих, только смеси из разных ларьков. [А у Ричи тахикардия от поганой радости, потому что раздраженный пагубными привычками мужчина перестает так сильно походить на мертвеца.] По десятибалльной шкале это время числилось единицей. Выблевывая собственное достоинство на пол в приступе осознания, Ричи-нового-дня согласился бы и на неё потому что однажды все заканчивается, он возвращается домой и окна в квартире разинуты, как пасти чудовища а на его подоконники сидит болезный пацан лет четырнадцати, родом с того самого лета, когда о н о сожрало их детство и клятвой срезало кожу с ладоней. эдс напирает на раму и окно захлопывается за его спиной, пока он ловит красные скрипучие шары и тонет в коллекторе, тонет в том проклятом доме, тонет в воспоминаниях. потому что за их условными границами уже несколько месяцев значится в черном списке и больше никто из них не л е т а е т. Ричи по венам будет гнать барбитурат и противослезные, чтобы не содрогаться плачущей скрипкой в утробе ребячливых сожалений. А на выходных возведет запоздалый кенотаф в ущелье своих ребер - там утаят итог его поруганной юности, без изысков на каменной плитке или патетичных прощаний. Хоронить-то давно уже нечего.