Ошибки молодости

Я не люблю тебя. Увы. Мне просто радостно с тобою. И нежным голосом твоим Мой каждый сон обеспокоен. Я не люблю тебя. Увы. Мне просто хочется порою Ждать наших встреч, когда вдали, Как суши ждёт, заблудший в море. Я не люблю тебя. Увы. То чувство не сравнить с любовью. То чувство — будто целый мир, Тот мир, что создан мне тобою.*

Вот они: тяжело дышащие, счастливые, раскрасневшиеся. Думают, что их никто не видит — и хорошо. На просторном балконе пахнет весенними цветами и свежестью, где-то неподалеку журчит вода золотого фонтана. Тор прижимает брата к стенке, расцеловывает его лицо и вдыхает причудливый морозный запах его волос вместе с весенним цветочным ароматом. Локи всхлипывает, обхватывает тонкими руками шею громовержца и ловит чужие губы своими. В углу балкона сидит большой черный ворон и недовольно покаркивает. Его хватает еще на минуту наблюдений за происходящим: он расправляет крылья и с привычным всему дворцу криком летит к хозяину, чтобы рассказать ему обо всем. Один совершенно не удивляется. Неприятно, конечно, непривычно и дико: всё-таки он не может полностью принять настолько близкие отношения своих сыновей. Они хоть и сводные, но все-таки братья! В голове нет ни одного цензурного слова на этот счет, но удивляться действительно нечему. Один недовольно вздыхает: ну, яблоко от яблони, как говорится… Ведь много-много лет назад что-то похожее произошло и с ним. Или даже не совсем похожее. В любом случае, воркующие сыновья заставили его вспомнить нечто такое, о чем вспоминать он не любил. *** В тронном зале слышались шум и суматоха, пиршество было в самом разгаре. Царь Асгарда, Всеотец Бор Бурисон, восседал на неизменном многие века троне и грозно наблюдал за веселящимися, глазами выискивая кого-то. Рядом с троном стояла красивая уставшая женщина с роскошной светлой шевелюрой — добрая, всеми любимая царица Бестла. Два их старших сына — Вилли и Ве, бородатые и не менее серьезные, чем их отец, что-то громко обсуждали за кубками мёда. Гости, приглашенные во дворец в честь очередной победы над Альвхеймом, ворковали, танцевали, ели и пили; кто-то уже готов был ввязаться в глупую пьяную драку: так обычно и проходят пиры в Асгарде. Довольно-таки скучно. Этажами выше, в просторных светлых чертогах, окна которых выходили на сад с цветущими грушами, на широкой кровати валялся, раскинув руки и ноги в разные стороны, самый младший и совсем еще молодой принц. Его идеально-прямые длинные светлые волосы растрепались по подушкам, голубые глаза на юном безбородом лице время от времени бегали по потолку. Он уже успел выучить каждый узор, каждую трещинку наверху, и вот так лежать становилось всё скучнее и скучнее… Но там, внизу, в тронном зале было еще скучнее. Не сказать, что Один не любил пиры. Все-таки молодые асы, которым едва ли стукнула тысяча лет, частенько засиживались на всевозможных празднествах, громко спорили, пили и устраивали дружеские бои, но именно в тот день появляться там не хотелось: отец созвал жителей всех тех миров, что еще не совсем отвернулись от Асгарда. Ванахейм, Норнхейм, Йотунхейм… Приглашению йотунов были удивлены многие, включая самого Одина, но ничего нельзя было поделать: воля Всеотца — закон. Два больших упитанных ворона, сидевших все это время по краям роскошной кровати, спорхнули к их будущему царю в надежде, что им, как всегда, почешут пернатое пузико, но этого, к их разочарованию, не произошло. Один проворчал им что-то невнятное и, наконец, нехотя поднялся с кровати. Подошел к зеркалу, расчесал растрепанные длинные пряди и попытался пригладить глупую, как он считал, ненавистную челку, торчащую сбоку светлым пучком. Хоть бы уже поскорее отросла… Он постоял у зеркала еще немного, уже какой раз нелестно оценивая свои еще пока слишком молодые черты. А ведь совсем скоро ему придется занять место своего отца… Эту тему он ненавидел больше всех: каждая живая душа считала своим долгом напомнить ему о его будущих обязанностях, от которых явно не отвертеться, и о том, как он до смешного юно выглядит для такого ответственного дела. И как же сложно было делать вид, будто всё это глупости и он уже абсолютно готов. А ведь ему казалось, что он никогда не будет готов. Он махнул рукой на свое отражение, отгоняя от себя неприятные мысли, накинул красный праздничный плащ и вышел из покоев, направляясь в самый центр всеобщего веселья. Вслед за ним последовали и верные черные птицы. Как только Один вошел в тронный зал, его обдало жаром и шумом неизвестных ему голосов. Толпа была самой разношерстной: тут тебе и бледнолицые беловолосые альвы, принявшие однажды сторону противника, и узкоглазые загорелые ваны, и синекожие узорчатые йотуны… Один бегал взглядом по гостям и никак не мог найти ни одного своего более или менее близкого друга: ни Хеймдалля, ни вечно веселящего интересной историей толпу Ньёрда, ни молчаливого поэта Браги… И куда только все подевались? Он успел заметить лишь своих громкоголосых братьев, от которых уже несло спиртным за милю, да дядю Мимира, больно хлопнувшего любимого младшего племянника по спине в качестве приветствия. Он надеялся только об одном: не ввязаться бы с каким-нибудь йотуном в перепалку. Все миры, кроме, естественно, отсталого Мидгарда, знали, кто такие йотуны: это коварные, хитрые, пронырливые существа, испорченные до глубины души. Они опасны своей жадностью и отсутствием моральных устоев, а еще необыкновенной, завораживающей, нетипичной красотой: особенно молодые. Молодые йотуны были лишь на несколько дюймов выше асов. Они отличались выразительностью алых глаз и густотой черных роскошных волос, гордым взглядом из-под длинных ресниц и статной изящной фигурой. Но в их случае фраза «внешность обманчива» играла самую что ни на есть важную роль: они жестоки и злонравны, и с этим было не смириться. Они брали всё, что хотели, и разрушали это, если не могли получить: чтобы уж никому не досталось. Такие это существа — опасные и алоглазые. И Один не сразу заметил, что пара таких глаз уже очень долго следит за ним из-за уставленного яствами стола. Он все еще тщетно пытался разглядеть хотя бы одно знакомое лицо, избегая при этом встречи с суровым взглядом отца, постоянно и, похоже, безрезультатно выискивающего в нем будущего Всеотца. И тут среди толпы он сумел-таки уловить кое-что хоть и незнакомое, но интересное и настолько красивое и идеальное, что даже сердце начало заходиться: маленькая рыжеволосая девушка, явно асинья, совсем юная, смущенно сверкала на него зельем глаз. Она кротко поправляла складки своего салатового платья и пытался не разглядывать принца так откровенно и заинтересованно, но ничего не могла с собой поделать, и Один и сам стал невольно заглядываться на скромную девчушку, стеснительно сидящую в углу. Уж сколько дев он успел соблазнить за свою еще пока не слишком долгую жизнь, а такой красавицы он точно никогда не видел: алогубая, румяная явно от природы, а не румян, зеленоглазая, кроткая… Один, недолго думая, схватил первую попавшуюся кружку меда со стола, чтобы казаться мужественнее и непринужденнее, пригладил раздражающую челку и, рассматривая незнакомку во все глаза, коих у него все еще было два, прогулочным шагом направился к рыжеволосой асинье. Казалось бы, ничто не предвещало беды, как вдруг что-то большое и прохладное неожиданно толкнуло его спереди: напиток из кружки расплескался и… попал на меховые одежды какого-то прохожего йотуна. Глаза Одина округлились. Он поднял взгляд на лицо недовольного чужеземца и не без разочарования заметил, как тот начал угрожающе рычать и показывать свои острющие клыки. Размять кулаки, конечно, никогда не помешает, но на пиру, да прямо под оценивающий взгляд отца… Это было не совсем то, чего от него ожидают. — Прошу прощения, — без особого желания проговорил он, но рык йотуна становился только громче и глубже. Нет, все-таки не все йотуны были красивы. У этого было какое-то странное округлое лицо, маленькие глазки и совсем не идущий ему скрученный хвост черных плотных волос. Да еще и эти клыки… Один приготовился к самому худшему и уже принялся примечать слабые стороны противника, сокрушаясь, что сейчас у него с собой нет никакого оружия, как вдруг кто-то звонко окликнул разозлившегося йотуна и плавными шагами подошел ближе. — Гуннар! Остуди свой пыл. Ты должен радоваться: сам будущий Всеотец облил тебя выпивкой, — весело проговорил другой житель Йотунхейма, и уж его-то Один узнал сразу. Это был Лафей — йотунхеймский принц, о котором ходили самые страшные и грязные слухи по всему Асгарду. «Вот не везет так не везет» — подумал Один, и в это время йотун, названный «Гуннар», с неохотой и разочарованным рыком тихо-мирно ушел от назревающего конфликта. — Ну привет, — беззаботно усмехнулся Лафей и протянул Одину свою изящную ладонь, усеянную серебряными кольцами и браслетами. — Здравствуй, — нехотя поздоровался Один в ответ и принял рукопожатие. — Да ты хоть помнишь меня? Не помнить действительно было трудно. Это был по-настоящему красивый йотун. Быть может, именно из-за него в обществе бытует такое мнение, что все йотуны безумно красивы. У него были волнистые густые черные волосы, нередко украшенные серебром, выразительные алые глаза, острые скулы, идеальная статная фигура и причудливые узоры на лице и теле, выдающие в нем царскую кровь. Он был и умелым магом: о его способностях и талантах знали во многих мирах, и потому все с ужасом ждали его восхождения на йотунхеймский трон. Его движения были плавны и изящны, и всем своим видом он выражал гордость, хитрость и, несомненно, коварство. Куда же йотуну без него? Один частенько встречался с ним на всевозможных приемах и пирах, когда их отцы пытались договориться о чем-либо серьезном и важном, пересекался на не совсем приличных гулянках в пабах и ходил пару раз в военные походы вместе, когда Асгард и Йотунхейм объединились против Нифльхейма. Однажды они даже ночевали в одной палатке, когда сильно увлеклись спорами о стратегическом плане, и тогда у Одина закрадывалась мысль о том, что, не будь Лафей коварным жестоким йотуном, постоянно смотрящим на него так хищно, как будто он собирается его сожрать, они могли бы даже стать хорошими друзьями. Но Лафей йотуном был — это точно, и поэтому даже сама мысль о дружбе с ним была абсурдна. Любой дурак бы понял. Но все же иногда он подумывал о том, что этот тип не так уж и плох. — Не припоминаю, — неумело соврал Один и для пущей убедительности пожал плечами. Получилось неубедительно. — Ну как же? — не унимался Лафей, и Одину показалось, что йотун видит его ложь насквозь, — ты мне еще в челюсть заехал на одной пирушке в Ванахейме, когда с самогоном пшеничным перебрал. Помнишь? — Один недовольно потупил взгляд, — ну или ту ночь в Нифльхейме? Дождь, завывающий ветер, звезды, одна палатка на двоих. Романтика. — Чего? — вдруг нахмурился Один, не выдерживая такой наглости, — Что ты несешь? Какие «звезды», какая одна палатка, какая тебе «романтика»? — слово «романтика» он буквально выплюнул. — С нами спали еще человек пять эйнхериев, а звезд так вообще и подавно никаких не было! — О, — довольно засверкал клыками Лафей, — так значит все-таки помнишь. Рад слышать. Одину казалось, что он уже закипал от злости и раздражения. Оставалось только надеяться, что он не раскраснелся — такая ерунда, как нездоровый румянец, частенько возникала на его лице, когда кто-то откровенно злил его. Он хотел было уйти от наглого йотуна, усмехающегося и опять взирающего на него, как пузатый чибис на добычу, как вдруг его прохладная рука похлопала его по плечу, останавливая. — Эй, подожди, — наигранно-обиженно заговорил он, — а как же поблагодарить? Один удивился. — Поблагодарить? За что это вдруг? — Ну как же, — начал объяснять тот, — я спас тебя от гнева Гуннара! А он у нас такой, знаешь, — Лафей постучал когтистым пальцем себе по голове, — не в себе. Один возмутился. — Я тебе не принцесса в беде, чтобы меня спасать. Я и сам прекрасно справляюсь с подобными ситуациями. — Ух ты, — ерничал Лафей, — надо же, какой серьезный, — он пустил издевательский смешок, — но, знаешь, мне кажется, что затевать драку с йотуном прямо на глазах у тысячей асгардцев и йотунхеймцев как-то… Как тебе сказать? — Лафей задумался и почесал подбородок, — аполитично. — Вот как? — саркастично проговорил Один. — Да, так. А вот выпить с будущим царем Йотунхейма очень даже политично. Не желаешь? — он жестом указал Одину на стол со всевозможной едой и выпивкой, и тот недоверчиво кивнул. Все-таки не давал ему покоя этот хитрый хищный взгляд, но отказывать гостям невежливо, не так ли? Они пили недолго, но Одину казалось, будто целую вечность. Хотя, чего было не отнять у Лафея, так это того, что он был довольно-таки неплохим собеседником: он умел рассказывать и выслушивать, что было редкостью. Один говорил о чем-то, а Лафей все подливал ему в стакан новую порцию крепкого вина или эля, и асгардский принц чувствовал, как все его тело потихоньку расслабляется, а разум затуманивается. Он говорил всё меньше и меньше, его одолевала необъяснимая лень, но он не сразу предал этому особого значения. А стоило бы. Было приятно, но почему-то резко захотелось отдохнуть от пиршественного шума. В голове что-то тихо свистело, и он уже плохо соображал, что вообще происходит. Он различал разве что краснющие глаза йотуна с расширенными бардовыми зрачками напротив и его размеренный звонкий голос — и то только потому, что тот находился очень близко к нему. Даже как-то слишком близко, наверное, потому что он чувствовал легкое прохладное дыхание на своем носу. — …провожу? — услышал Один обрывок фразы и поднял затуманенный взгляд на Лафея. Тот вопросительно смотрел на него какое-то время, а потом помог подняться и повел куда-то наверх. Они миновали высокие лестницы с мелкими, такими неудобными сейчас ступеньками, несколько коридоров, и оказались, наконец, в очень знакомом Одину помещении. Ах да. Его покои. Он не попытался поразмышлять над вопросом, откуда Лафей вообще знает, где его комната. Казалось, что сейчас вообще ни о чем думать не надо — всё ведь в порядке, о чем беспокоиться? Он потер лицо руками, чтобы хоть немного прийти в себя, но единственное, чего он добился — лицо стало гореть еще больше. — Ничего не понимаю, — невнятно пробормотал Один, — меня никогда так не развозило от нескольких кружечек… — Все хорошо. Поверь мне. Если бы Один был в обычном состоянии, он, естественно, не поверил бы, и правильно бы сделал. Но его состояние было действительно необычным, и потому «агакнуть» в ответ казалось хорошим решением. Он сделал один шаг к заветной кровати, второй, третий, а на четвертый оказался, почему-то, придавленным к стенке. Необычно. Один чувствовал, как у него учащается сердцебиение, пульсируют виски и пересыхает в горле, но не мог выяснить причину. И почему этот йотун так близко? Мысли в голове роились надоедливыми жужжащими пчелами, голова кружилась, и все это было так необычно и пугающе, что ноги подкашивались. И все-таки — неужели это эль виноват? Верилось с трудом. Неожиданно для себя Один отметил, что холодные губы, медленно и жадно сминающие его собственные, не так уж и отвратительны. И прохладные руки, оглаживающие его разгоряченное непонятно от чего тело, тоже совсем неплохи. Даже приятно. Он ощущал еле уловимый морозный запах и чуть ли не таял в нем. И его, вроде бы, все устраивало: и то, что кто-то перебирает его волосы, и то, как ему нагло лезут под рубашку, и все эти беспорядочные поцелуи ему тоже вполне нравились. Нравились ровно до того момента, как он осознал, что лежит сейчас на собственной кровати совершенно голый под тем, кого, вроде как, полагается ненавидеть. И кому ни в коем случае нельзя доверять. Осознание будто ударило молнией в голову. — Ты что творишь?! — неожиданно дёрнулся он, но вышло очень слабо и неубедительно. Лафей нависал над ним, словно дикий волк над беляком, жадно облизывался после поцелуя и прожигал молодого аса желающим взглядом. — Ого, — хохотнул Лафей, оглаживая чужие бёдра, — как быстро ты меняешь настроение. Одина снова бросило в жар — теперь уже от остро ощущаемого сейчас стыда и такого несвойственного ему испуга. Его конечности еле двигались, будто налились свинцом, и было тяжело даже повернуть голову. И все же он сделал над собой усилие — рванулся из вездесущих изящных рук и попытался оттолкнуть от себя массивное тело, но все попытки освободиться оказались безрезультатны. — Это не изнасилование, — тихо прошептал ему Лафей куда-то в шею, приятно обдавая тонкую кожу прохладой, — просто по-другому ты бы не согласился. — Ты ответишь за это, — со всей злобой, что могла быть в нем, прохрипел Один и снова попробовал врезать наглецу, но теперь его руки оказались плотно прижаты к кровати над головой, и пошевелить ими уже не было никакой возможности. — Просто расслабься. Ты все равно будешь мой. Всё проходило медленно, осторожно и… невероятно нежно. И даже несмотря на явный протест и вялые попытки вырваться одного из них, изнасилованием это было назвать сложно. Голубые требовательные ладони с пылом скользили по всему расслабленному теплому телу, прохладные губы не упускали ни одного дюйма раскрасневшейся кожи. До умопомрачения сладкая влажность рта внизу сводила с ума и лишала возможности трезво мыслить: было настолько хорошо, что хотелось рвать ногтями простыни и просить еще и еще. И он просил. И уже через полчаса неустанных ласк асгардский принц и думать ни о чем больше не мог: непривычная распирающая боль между ног сменилась таким небывалым наслаждением, таким немыслимым и запретным удовольствием, что он и сам стал слабо отвечать взаимностью: подмахивал бёдрами, ловил чужие губы своими, целовал лицо и крепко обхватывал чужую шею. Его подкидывало на кровати от неизведанных ранее эмоций и ощущений и от напористых сильных толчков, и это было настолько необычно, приятно и пьяняще, что хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Так низко он еще никогда не падал. Но в тот момент, когда ему дарили невиданное раньше наслаждение столь щедро, предаваться самобичеванию не было сил. Стыдно будет потом.               Проснулся Один очень банально, будто от похмелья: яркость утреннего асгардского неба била в глаза и чуть ли не слепила, голова раскалывалась. Он покряхтел, прикрывая глаза ладонью, немного помаялся и сел на кровати, с удивлением замечая две странные вещи: он голый и у него очень болит зад. Воспоминания полились на него словно вода из водопада. Он ошарашенно втянул ртом воздух и с опаской повернул голову вправо, чтобы обнаружить там третью странную вещь. Она нагло и мирно сопела на животе, чуть приоткрыв рот и обхватив цепкими руками подушку. Челюсти Одина свело от злости и негодования. Он плотно сжал зубы, густо покраснел и с силой ударил спящее тело йотуна ногой. Тот отлетел в сторону и тут же проснулся от смачного удара об звонкий пол. — Ты… ты! Один не мог подобрать слов: все они были настолько жалки и глупы, словно юная дева осыпает проклятиями негодного мужа, посмевшего украсть ее невинность силой. И это злило его еще больше: ведь ситуация была очень похожей. — Ублюдок! — наконец догадался он и вскочил с места. Не успел Лафей подняться с пола, как его снова отбросило в сторону увесистым кулаком. — Ох, — прокряхтел он, снова пытаясь встать на ноги, — нужно было догадаться, что утром к тебе вернутся силы. Один чуть ли не подлетел к йотуну: он с яростью прижал его к стенке и приставил к голубой челюсти кулак. Его бесило, что он был ниже: из-за этого он не мог возвышаться над объектом своей ненависти грозной тучей. Пришлось встать на носочки, чтобы выглядеть хотя бы немного устрашающим, но выходило явно не очень. — Что ты со мной сделал? — сквозь зубы прорычал он, продолжая угрожать новой порцией ударов в лицо. — Ничего страшного, — усмехнулся Лафей, совершенно не пугаясь разъяренного вида асгардского принца, — просто расслабляющие мышцы травки вкупе с крепким алкоголем. Ты был очень невнимательным во время нашей беседы, чтоб ты знал. — Сволочь! — выругался Один и рывком отпустил его, из-за чего тот больно ударился головой о стену. Одина почти трясло от гнева и обиды. Он снова плюхнулся на кровать и закрыл лицо руками. А чего он ожидал? Ему же с детства говорили: йотунам нельзя доверять, с ними нужен глаз да глаз. А он не выдержал, дал слабину, оплошал: разве так он должен себя вести? Точно нет. — Ты расстроен? — Лафей осмелился подойти ближе и опасно близко сел рядом, потирая затылок. — Ты опоил меня какой-то дрянью и, — язык не поворачивался произнести слово «изнасиловал», — гнусно воспользовался моим положением. Как ты думаешь, я расстроен?! — Один убрал руки от лица я яростно взглянул в спокойное лицо йотуна. — Но тебе же понравилось, — не вопрос — утверждение. — Идиот. Это все из-за твоей отравы. Лафей тихо рассмеялся и медленно помотал головой. — Неправда, — протянул он, — эта травка всего лишь расслабляет мышцы, а не заставляет так громко стонать и просить еще. И когда терпение Одина постепенно начало сходить на нет, он не придумал ничего лучше, как твердым и спокойным голосом проговорить: — Пошёл вон. Лафей помедлил. Он хотел что-то сказать и уже даже дотронулся до чужого голого плеча, но Один сразу же пресёк все попытки каким-то образом заговорить с ним. — Уходи, Лафей. По-хорошему. Иначе я убью тебя, и Йотунхейм обязательно пойдет войной на Асгард. А мне этого не нужно. Лафей не ответил. Он медленно оделся, ища свою одежду по всей кровати и полу, посмотрелся в зеркало, чтобы поправить волосы и прикрепить все свои заколки обратно, а после направился в сторону массивных резных дверей. — Ты уж прости меня, — повернулся он к Одину, когда уже дотронулся до дверных ручек, — просто ты мне уже давно очень нравишься. — Чего? — нахмурился он в ответ. — Если надумаешь повторить или просто встретиться — дай мне знать. Один оскалился, тяжело задышал и со злостью кинул в йотуна подушкой — первым, что попалось под руку. — Пошёл вон! — снова крикнул он, и Лафей скрылся за высокими дверьми. Выходить из комнаты и показываться хотя бы кому-нибудь не было никакого желания. Все тело ныло, голос охрип, и вообще он казался себе настолько жалким и униженным в тот момент, что даже захотелось заплакать, но уж этого будущий царь точно никак не мог себе позволить. В горле стоял больной комок слез, а в голове крутилось только одно: хоть бы никто не узнал. Йотуны по природе своей коварны. Коварны, жестоки и жадны: они добиваются своего любыми способами, рвут глотки ради достижения целей, берут все, что пожелают и не испытывают мук совести. Но вот что было настоящей загадкой: Лафей, этот злонравный йотунский принц, совсем не казался Одину слишком уж злонравным. Засранцем — да, определенно, но злонравным? Про него ходило много неприятных и жутких историй, но почему-то не видел в нем Один этой природной жестокости. И еще это «ты мне уже давно нравишься» в комплекте с печальным, извиняющимся и одновременно обожающим взглядом… Все это не выходило у него из головы. Но как такое возможно? И возможно ли вообще? Или это очередная уловка? Почему-то очень сильно хотелось, чтобы это было не уловкой. А в комнате все еще стоял свежий морозный запах, который, как успел узнать Один, исходил от роскошной лафеевой шевелюры. Один наконец решился подняться с постели и взглянуть на то, во что он превратился за эту ночь. Растрепанные волосы, влажные глаза, зацелованные губы, стыдные синяки и засосы по всему телу, и опять это лицо… Слишком юное, слишком ненадежное, слишком неподходящее. А уж теперь и подавно. Он с трудом заставил себя умыться, переодеться и привести себя в порядок, и не прогадал: в дверь постучались, и один из стражей учтиво объявил о том, что «его высочество вызывают в обсерваторию». Один нервно сглотнул. Это не к добру.        В обсерватории всё было по-старому. А что там вообще может измениться? Разве что страж Радужного Моста меняется примерно раз в три-четыре тысячи лет, в остальном же это место никогда не преображается кардинально. У волшебного меча, много тысячелетий верно служащего Асгарду, возвышался нынешний страж Биврёста — могучий бронзовокожий старец, угрюмо всматривающийся куда-то вдаль зоркими глазами с золотистыми, но уже потускневшими радужками. Из-за его спины навстречу Одину вышел Хеймдалль — будущая замена великому родителю. Хеймдалль был лучшим другом наследного принца с самого детства, и причем заслуженно: он не раз спасал Одина из всевозможных передряг и всегда держал рот на замке. Ему можно было доверить любые тайны, да и смысла не было скрывать от него что-либо: всё равно всё узнает с помощью своего чудесного всевидящего взора. — Пойдем, — коротко и тихо изъяснился Хеймдалль, и, не дав Одину вставить и слова, повел его куда-то по разноцветной дороге моста. В столовой витал приятный теплый запах пряных трав и лимонов. В это время уже мало кого можно было встретить здесь: столы пустовали, лишь несколько асов запоздало доедали свой завтрак, да Один с Хеймдаллем пили своё пиво из крупных металлических кружек. Между друзьями висела неловкая тишина. Хеймдалль незаметно мялся и молча поглядывал на Одина, время от времени отводящего свой взгляд куда подальше. Хеймдалль не выдержал и первый нарушил молчание. — У меня к тебе несколько… вопросов. — Я уже чувствую, что не хочу на них отвечать, — не глядя на друга, проговорил Один и отхлебнул из кружки. — Что это, черт возьми, было?! Ему бы самому толком понять, что это было. Точно не то, о чем хотелось бы разглашать налево-направо. — Ты же у нас всевидящий. Разве сам не знаешь? Хеймдалль недоумевающе смотрел на собеседника и не мог поверить ни в то, что он видел вчера, ни в спокойствие голоса напротив. — Я обратил свой взор, чтобы отыскать тебя в пирующей толпе, и то, что я увидел… Хеймдалль помедлил. Он пытался подобрать подходящие слова, но в голову лезли не совсем приличные. — …Черт знает что я увидел! Ты вообще понимаешь, что будет, если твой отец узнает о твоих… о твоих… похождениях? Тогда не видать тебе ни трона, ни… — Не очень-то это и расстраивает, к слову, — слабо усмехнулся Один и опять сделал глоток. — Я просто хочу дать тебе дружеский совет, — раздраженно, но обеспокоено выдохнул Хеймдалль, — заканчивай с этим, а иначе проблем не оберешься. Как давно это у вас? Один не спешил рассказывать правду. Безусловно, он доверял другу детства, как себе, и вряд ли Хеймдалль стал бы распускать нелестные слухи у него за спиной, но гордость и чувство стыда мешали ему поведать о случившемся. Более того, даже у стен есть уши: вдруг кто-нибудь мог слышать их разговор? Он тяжело вздохнул и безответно уставился в окно. Всё блестит, всё сверкает, всё распускается, все куда-то спешат… А Хеймдалль напротив волнуется и ждет внятного объяснения на правах самого близкого друга и будущего главного защитника. Один снова повернул голову к Хеймдаллю, терпеливо ожидающему ответа. — Никак не давно. Это было не взаимно. — Как это «не взаимно»? — не понял Хеймдалль и изогнул бровь. — Вот так. Подсыпал мне что-то и… и всё произошло. Доволен? Хеймдалль ошарашено хлопал глазами. Его было сложно удивить, ведь видел он порой такое, о чем не принято даже думать, но то, что он только что услышал, повергло его в наивысшую степень недоумения. Он пытался сказать что-нибудь внятное, но выходили лишь короткие нечленораздельные звуки. — О Всеотцы, — наконец выдавил он из себя, — я слышал и видел много йотунской гнуси, но это… — Пообещай, что никому не расскажешь, — серьезно проговорил Один, заглядывая Хеймдаллю прямо в глаза. — Конечно, не расскажу, — уверил его тот, все еще потрясенный услышанным, — но и ты пообещай, что впредь и близко не подойдешь хотя бы к одному из них! — Это уж как пойдет, — пожал плечами Один и допил наконец свою кружку. — Зачем ему это было нужно? — не успокаивался Хеймдалль, не притрагиваясь к своей порции, — он требовал что-нибудь взамен молчания? Это же такие коварные твари, ты знаешь… На все пойдут ради выгоды. А особенно этот. — Он был очень странным, — решил поделиться своими мыслями Один, потихоньку входя во вкус доверительной беседы, — как будто бы ждал этого много лет и… ну… не выдержал. Бредово звучит, но он даже просил прощения, можешь себе представить? И тут Одина кольнуло неожиданное осознание: сейчас он не злился, как тогда, час назад, когда готов был запустить в Лафея торшером. Ему было обидно за себя и стыдно, но злость куда-то пропала. Вместо нее появилось желание понять: а правда, зачем и за что? — В общем, я так его и не понял. — Да тут и понимать нечего! — пытался донести до него очевидное Хеймдалль, — это йотунское отродье или задумало что-то неладное, или просто-напросто решило унизить тебя, чтобы манипулировать тобой в будущем. — Я не знаю, — Один потер ладонью лоб, — он надеется на еще одну встречу. — Не вздумай. Это же безумие, ты сам должен понимать. Один не ответил. Он встал из-за стола и направился к выходу из столовой, оставив Хеймдалля наедине с шокирующей новостью и кружкой нетронутого пива.               Вся следующая неделя тянулась, словно век. Каждый шаг, каждый вздох Всеотца Бора воспринимался Одином как намек на то, что всё тайное вдруг стало явным, и скоро его ждет неизбежное унизительное наказание. В редких разговорах с ним ощущалось напряжение, и его бесило, что ему приходится зависеть от слишком строгого родителя, не прощающего ни одного проступка. А иногда так и тянуло сделать что-то такое, от чего у его отца пропадет дар речи, от чего он будет трястись от злости и сыпать проклятиями налево-направо. И, возможно, где-то в глубине души принцу хотелось, чтобы Бор узнал: он не тот идеальный наследник, которого Всеотец выращивал все эти века строгой деспотичной рукой, и он даже не собирается быть идеальным только ради его спокойствия за трон. Идеальным он не был, это точно. Вместо серьезно настроенного наследного принца, готовящегося стать великим могучим правителем, Один был просто… Одином. Он, несомненно, был превосходным воином, талантливым стратегом и даже немного практиковался в магии, но то, к чему его готовили всю его жизнь, казалось ему настолько далёким и непостижимым, что порой хотелось убежать куда-нибудь от всего и от всех, чтобы уж никто никогда не нашел. Хотелось быть чем-то бо́льшим, чем он сам, и в то же время не настолько «большии́м», насколько его хотят видеть. Хотелось быть полной противоположностью идеального сына и наследника, каким его представляет отец, хотелось напакостничать ему назло, но все эти желания были настолько глубоко в душе, что и сам Один не верил в них. Или старался не верить. Быть может, именно поэтому он не столь сильно злился на Лафея: все-таки проявленная из-за него слабость была неплохим плевком в циничные и эгоистичные мечты Бора. Неделя терзаний и сомнений по поводу случившегося сменилась другой, и тогда размышлять о Лафее и о своей неидеальности уже не было времени: после маленького неофициального собрания, которое организовал в своем чертоге Хеймдалль среди самых близких друзей, Одину пришлось думать совершенно о другом. — И зачем ты позвал нас? В небольшой, но уютной комнатке, заваленной книгами и свитками, за круглым столом сидели трое: сонный Один, недовольный столь ранним неожиданным подъемом, бодренький Ньёрд, от которого всегда приятно пахло морской солью, и Хеймдалль, нервно потирающий ладони. — Друзья мои, — начал Хеймдалль, — я прервал ваш сон по весьма важному делу… — А я и не спал, у меня намечался… — перебил его болтливый Ньёрд и тут же замолк, когда заметил на себе строгий взгляд будущего Хранителя Моста. — Наш друг, Браги, — продолжил Хеймдалль, — я вижу его в плену у предводителя альвов. Сон Одина как рукой сняло. Он встрепенулся и попытался вникнуть в слова друга. — Но это исключено, — ответил он с уверенностью, — светлые альвы признали поражение, и война закончилась. Ньёрд удивленно и настороженно взирал на Хеймдалля, позабыв о недавней беспечности. В его голове начинали рисоваться не совсем приятные картины. — Ты же не хочешь сказать, что… — Я хочу сказать, — продолжил Хеймдалль, — что его похитили и взяли в заложники, чтобы через несколько дней заявить об этом Всеотцу и спровоцировать его на новое наступление. А он, безусловно, не потерпит такого оскорбления, вы это знаете. Друзья замолчали на мгновение. Они ошарашено хлопали друг на друга глазами и судорожно пытались составить в голове план последующих действий. — Если война начнется снова, Асгард вряд ли выдержит, — вслух рассуждал Один, — надо как-нибудь незаметно пробраться туда и вызволить его оттуда. — И надо же, гады, выбрали самого беззащитного! — не унимался Ньёрд, — знают ведь, как его обожают в чертоге Бора, — он задумчиво почесал рыжую бороду, — и как нам пробраться туда? Хранитель не пустит нас на запретную для посещений территорию… — Да, — согласился Хеймдалль, — мой отец никогда не отступится от своих обязанностей и клятв. Он даже не сможет рассказать царю обо всем раньше времени, потому что по закону не имеет права вмешиваться в… «течение истории», — последнее он проговорил с еле ощутимым пренебрежением. Один недовольно кивнул. Отец, помешанный на правилах и законах — эта история ему знакома. Но разве правила не созданы для того, чтобы хотя бы иногда их нарушать? — Тогда нам нужно действовать самим, — сделал логичный вывод Ньёрд, — как еще можно попасть в Альвхейм? Они же как-то пробрались к нам, в конце-концов… — Я слышал, — ответил Один, — что существуют тайные пути, по которым можно пройти в любой из Девяти Миров. Но увидеть их могут лишь немногие маги. — И есть кто на примете? Из талантливых? — с надеждой и еле заметным раздражением в голосе спросил Ньёрд. Хеймдалль сокрушенно помотал головой и пожал плечами. Они обсудили многих знакомых, что занимались волошбой, но ни один не подходил: первый знаменит своими неудачами, второй обучается магии лишь несколько лет, третий вообще пустомеля и вряд ли возьмется делать что-то сложнее, чем бесконечное пиво. Вдруг Один резко изменился в лице, а после недовольно щелкнул языком. Хеймдалль с Ньёрдом тут же обратили на него свое внимание. — Что такое? — Кажется, я знаю одного. — Ответил Один. — Он-то уж точно таким промышляет. Принц красноречиво взглянул на Хеймдалля. Тот не сразу понял, о ком речь, поэтому Один посмотрел на него еще красноречивее, и тогда будущего Хранителя осенило. — Ну не-ет, — категорично отрезал он, — точно нет. — Есть другие варианты? — Нет, но… — Значит, решено. Ньёрд непонимающе глядел на обоих, пытаясь каким-то образом догадаться, о каком таком загадочном маге идет речь. — Друзья мои, вы о ком вообще? — сдался наконец он, и ответ не заставил себя долго ждать. — Лафей Фарбаутисон. Принц Йотунхейма.               Несмотря на все попытки Хеймдалля отговорить Одина связываться с отъявленным негодяем, молодой принц связался с наследником снежного царства в тот же день. В короткой записке, врученной одному из своих любимых воронов — Хугину, Один коротко изложил свою просьбу о встрече, и верная птица полетела прямиком в Йотунхейм, в покои ледяного принца, что вот уже вторую неделю не выходил из головы асгардского наследника по известным причинам. Он не был уверен в том, что поступает правильно, но сейчас о правильности он и не думал. Ответ последовал мгновенно: Хугин принес Одину другую записку, в которой читалось всего несколько слов: «приходи в любое время». И он пошел.        Йотунхейм многим в Девяти Мирах представлялся мрачным и страшным местом, кишащим подлыми красноглазыми монстрами, но Один, как и многие другие приближенные царя, знали, что это было не совсем так. Пушистые сверкающие сугробы, резные избы и дворцы, искрящийся в воздухе снег, музыка горных ветров, задорный морозец, щиплющий нос и щеки и занятые своими повседневными делами йотуны — вот каким был Йотунхейм. Не очень-то и страшным, на самом деле. Но всё же в меру опасным, конечно. Одина провели в покои принца без пререканий — будто давно ждали указаний по этому поводу. Снова встретиться с ним после всего того, что произошло, было волнительно. Лишь перед изящными витыми дверьми в его комнаты он понял, насколько ему некомфортно и боязно: опять видеть этот хищный жадный взгляд и слышать наглый звонкий голос. И вновь этот запах. Свежего мороза, недавно выпавшего снега — такой же чистый и леденящий. Он коротко выдохнул и распахнул двери покоев. Лафей сидел на широком подоконнике, свесив одну ногу вниз. Он медленно, будто искушающе ел черный виноград и нагленько улыбался уголком губ, не отводя красноглазого прищуренного взгляда от гостя. — Ты всё же пришел ко мне, — тихо и беззлобно проговорил он вместо приветствия, — я рад. — Я к тебе по делу, — отрезал Один, пытаясь не смотреть на хозяина чертога, но всё же иногда недоверчиво косясь на него. — О, — ответил Лафей и откинул голову назад, прислоняясь ей к стене, — я догадывался. — Мне нужно, чтобы ты указал мне и моим товарищам скрытный проход в Альвхейм, — попытался безэмоционально потребовать Один, — сможешь? — Зачем? — чуть ли не промурлыкал Лафей, болтая ногой в воздухе. — Нам нужно спасти нашего друга, — объяснил асгардский принц, — да и Асгард заодно. — Хм-м-м, — промычал йотун и заулыбался хитрой широкой улыбкой, — помогу… за поцелуй. Один возмутился, снова ощущая, как кровь приливает к лицу. — Еще чего? — нахмурился он, начиная тяжело дышать от раздражения, — этому уж точно не бывать! — Ну-у-у, — разочарованно протянул Лафей, — тогда извини, ничем не могу помочь. Пусть твои товарищи сами ищут свои тайные тропы. И тут пришла очередь Одина хитро улыбаться. — Вот как? А говорил: «нравишься», — напомнил он йотуну, — если бы я тебе нравился, ты бы помог мне просто так. Лафей чуть не поперхнулся виноградиной, когда дослушал своего гостя до конца. Он удивленно поднял брови, а после недовольно чертыхнулся, откладывая тару с гроздьями сладких ягод в сторону. Он недолго помолчал, обдумывая слова аса, а после изрек с наигранно-усталым вздохом: — Ну и когда начинаем?               Один и не думал, что его слова подействуют на Лафея так эффективно. Мало того, что он провел их чуть ли не через весь Йотунхейм к тайному проходу во время жуткой метели, в которую даже йотунам хотелось бы остаться дома, так еще и помог друзьям добраться до нужного места и забрать своего горе-поэта без приключений: всё-таки сила Ларца Вечных Зим, стащенного Лафеем у отца, была поистине впечатляющей и полезной. Всё прошло на удивление спокойно и удачно, за исключением колких фразочек Лафея по поводу и без и угрожающих жутких взглядов Хеймдалля на йотунхеймского принца — про такой взгляд действительно можно сказать «прожигает насквозь». Зато обстановку разбавлял вечно не затыкающийся Ньёрд, который раздражал Хеймдалля намного меньше, чем «подлая синяя рожа», как тот успел окрестить его. Когда операция по спасению Асгарда от новой войны была звершена, напуганный с головы до пяток Браги был отправлен в постель, а тайный проход в Альвхейм был прочно замурован от греха подальше, четверо героев решили отпраздновать удачный поход кружкой мёда в ближайшем асгардском пабе. Однако Хеймдалль не долго смог терпеть общество столь неприятного для него типа, да и Ньёрда, по его словам, уже давно кто-то ждал. Он покинул компанию в весьма приподнятом настроении. Хеймдалль же ушел угрюмее самой хмурой тучи, предупредив Одина одним только взглядом о том, что он следит за ним. Асгардскому принцу только и оставалось что закатить глаза и сразу после этого осознать, что он снова остался с Лафеем наедине. Они молчали, и молчали долго. То ли было неловко о чем-то вообще говорить, то ли оба и не знали, как начать адекватный разговор. Один на всякий случай понюхал напиток своей кружки под ухмылку Лафея: вроде бы ничего необычного. И все же йотун оказался разговорчивее замешкавшегося аса. — Видишь? Я помог тебе. Просто так. Один поднял свой взгляд с кружки на собеседника. — И я благодарен тебе. Они снова замолчали ненадолго, пока Один не решился заговорить опять: — Я полагаю, ты ждешь какой-то награды? Можешь просить всё, что угодно, — он тут же осёкся, — в пределах разумного, конечно. Лафей негромко рассмеялся. — Глупый ас, — как-то непривычно по-доброму ответил Лафей, — у меня почти всё есть, так что мне ничего от тебя не нужно. — Почти всё? — переспросил Один. — Почти. — И всё же, — упрямился асгардский наследник, — я должен как-то отблагодарить тебя. Он заметил, как странно и двусмысленно это прозвучало, но, скорее всего, это было лишь в голове Одина, ведь йотун никак не отреагировал на такое заявление. — Даже не знаю, — задумался он, а после выдал, будто неожиданно что-то вспомнив, — давай хотя бы на охоту вместе сходим, что ли? Ведь знал же, чем зацепить! Охоту Один любил, особенно с умелыми товарищами. А Лафей был достаточно умел и талантлив в этом деле — многие знали об этом. Он во многом был талантлив не в меру, чем и прославился во многих мирах. Один недолго думал. Он прямо-таки чувствовал нутром, как недовольно и раздраженно за его кивком согласия наблюдает всевидящий Хеймдалль.               Его родной дом — царский дворец — встретил его суетливыми слугами и невыносимой сейчас духотой. Журчание фонтанов раздражало, а после двух последних бессонных ночей так и подавно хотелось огородить себя от всех окружающих звуков и лечь наконец в постель. Однако долгожданного чуда не случилось: по пути в свои покои Один столкнулся со своим отцом, который явно был не в духе. Он взирал на него сверху вниз. Его руки были сложены на груди, а ноздри раздувались время от времени: явные признаки сильного недовольства. Один привычно приготовился выслушивать гневные отцовские речи. — Зачем ты это сделал, сын? У Одина на счету было немало деяний, которые не понравились бы его отцу, и о каком из них идет речь понять сразу же было довольно сложно. — Ты опозорил царскую семью, весь Асгард своей выходкой! — Какой выходкой? — спокойно спросил Один, повторяя позу отца. — Ты, словно вор, прокрался в тыл врага, подобно трусу, не посоветовавшись со своим царем! — его нижняя челюсть дрожала от ярости. — Спасение друга — это преступление? — устало поддержал спор Один — сейчас у него не было сил кричать в ответ, — с каких таких пор? — Ты должен был в первую очередь советоваться с тем, кто выше тебя! Теперь Альвхейм считает, что мы боимся их немногочисленных армий! «Должен» — это слово очень часто произносилось Бором в его адрес. И этих «должен» было слишком много для совсем незрелого принца, которому хотелось независимости и полной свободы действий. Загонять себя в рамки, следовать приказам отца и повиноваться предначертанному — вот что он должен был делать. Но такая судьба его не устраивала. Один не отвечал — просто потому что не хотел. Он ждал, когда гневная тирада отца наконец закончится и он сможет отдохнуть от насыщенного дня, а также обдумать кое-что, о чем думал уже долгое время. Одно он понял точно: насолить отцу теперь захотелось еще сильнее.               С облачного неба, на котором белым ярким пятном светилась дневная звезда, прямо под ноги сыпалось искристое серебро. Безупречно белые сугробы хрустели под копытами коней, мороз щипал щеки. Еловый запах смешивался с легким ароматом вечной зимы, и было приятно вдыхать его полной грудью после тяжелого сладкого запаха цветущих асгардских груш. Охота шла полным ходом: охотничьи волки рысцой пробегали впереди, выслеживая новую добычу, сзади плелись слуги, нёсшие уже пойманную дичь. — И часто у вас на охоту вдвоем ходят? — Чаще ходят в одиночку, на самом деле. А у вас принято большими компаниями, да? Лафей шёл рядом на своём вороном, редко смотря на дорогу. Куда больше его привлекал его спутник: в длинных светлых волосах и на ресницах юного аса блестели снежинки причудливых форм, щеки и нос раскраснелись от йотунского холода. Он сидел на своем гнедом с идеально прямой спиной и изредка поглядывал на йотунхеймского принца яркими голубыми глазами, и в такие моменты йотун думал, что его сердце может остановиться от такой красоты. Охота продолжалась уже какой час, поэтому наследники двух самых могущественных миров решили немного передохнуть от своих лошадей и прогуляться пешком — весьма полезное занятие, особенно когда ягодицы уже чуть ли немеют от верховой езды. Было хорошо и спокойно. Даже Один забыл о недавних обидах, позволяя себе расслабиться и не думать о возможных уловках и неожиданностях. Он вслушивался в клёкот зимних птиц и шуршание еловых веток друг о друга от ветра. И вдруг он почувствовал такое, чего никак не мог ожидать в тот момент: брошенный комок снега на своем лице. Он повернулся на звук чистого искреннего смеха: Лафей держался за живот и заливался издевательским, но добрым хохотом. — Ты что, обезумел, что ли? — удивленно проговорил Один, стряхивая снег со своего лица и меха на накидке. — Не хочешь нанести ответный удар, а? — весело ответил Лафей, готовясь запустить еще один снежок, — а то ведь… Он не договорил: ответный удар Одина попал точно в цель. — Понял, Лафей? — сказал он, войдя во вкус игры, — тебе со мной лучше никогда не связываться. Это было глупостью и настоящем безумием, и в такое было трудно поверить обоим, но они играли в снежки. Они смеялись, бесились, кидались друг в друга снегом, и им было настолько весело, что думать о чем-то другом не хотелось. Так громко и искренне они уже давно не смеялись. Теперь снег был повсюду: в волосах, на одежде, за воротником. Он неприятно холодил шею, но он этого азарт только накаливался. Валяться на снегу, чтобы отдышаться, тоже было в какой-то степени безумием. Они лежали на спинах после своего своеобразного поединка, и их волосы растрепались по ровным пышным сугробам. Один вглядывался в бегущие кучевые облака, падающий в глаза снег и черные на фоне неба верхушки елей; Лафей же смотрел только влево: на профиль раскрасневшегося голубоглазого лица, на оттопыренную смешную челку и прямые светлые локоны на снегу. Он приподнялся на локте, и теперь вместо облаков и елей Один видел лишь голубое узорчатое лицо Лафея. Его кудрявые волосы щекотали замерзшие красные щеки. Один напрягся, но виду не подал. — Ты непростительно красивый, ты знаешь? — тихо, с придыханием проговорил Лафей, и сердце Одина будто пропустило удар. Он не знал, куда деться от этих зорких алых глаз и клыкастой обворожительной улыбки. Лицо йотуна становилось всё ближе и ближе, пока наконец темно-синие губы не дотронулись до его собственных. Один еле заметно вздрогнул. Лафей осторожно прошелся языком по теплой сладковатой коже губ аса, а после попытался углубить поцелуй, но не вышло: он почувствовал смачный удар на своей щеке и тут же отпрянул, со злостью хватаясь за место удара. — Да что тебе еще нужно?! — зарычал Лафей, уже не выдерживая, — я и так с тебя пылинки сдуваю! Уже и так, и так… Да я ни перед кем так не выделывался, как перед тобой! Один не слушал его. Он не мог понять, чего действительно хочет и что ему делать. В тайне от всех и даже, казалось бы, от себя он часто вспоминал произошедшее между ними, особенно по ночам, и, вроде бы, всё было так хорошо и гладко… но что-то мешало ему просто так сдаться. — Я не могу. Лафей прекратил злиться. Вместо этого его взгляд сделался таким грустным и потерянным, что сердце невольно сжималось. Разве йотуны бывают такими? Такими искренними? — Почему не можешь? — тихо спросил он, продолжая нависать над асгардским принцем, — потому что ты «правильный»? Потому что всегда должен быть выше и сильнее других и не поддаваться слабостям? Я же вижу, ты хочешь… Одина будто током прошибло. Он нахмурился и его бросило в жар от необъяснимого гнева и обиды. «Должен»… Он никому ничего не должен. Его руки порывисто обхватили чужое лицо напротив. Он резко сел на уже примятом снегу и со злостью притянул голову Лафея к себе, впиваясь в холодные губы горячим поцелуем. Он целовал так, будто хотел откусить йотуну кусок кожи. Он хватался за широкие плечи Лафея, запутывался пальцами в черных волосах и чувствовал, как чужие ладони с обожанием сминают его тело в ответ. Голова кружилась, и меньше всего хотелось, чтобы эта сладкая минута заканчивалась. Сумасшедше, безумно, невероятно страстно и приятно… Такого он еще никогда не чувствовал. Один оторвался от него с большим трудом. Они тяжело и шумно дышали и никак не могли отцепить друг от друга рук. — Так ты вроде хотел… повторить? — спросил Один, задыхаясь. — Я что, сплю? — неверяще произнес Лафей и снова полез к раскрасневшемуся асу с поцелуями. Слишком пьяняще, слишком безумно, слишком запретно. Слишком хорошо. Ведь запретный плод сладок. — Только не здесь, — ответил Один сквозь поцелуи, — холодно.               В чаще елового леса под тяжелыми широкими лапами хвойных ветвей стояла маленькая деревянная постройка: небольшой двухэтажный домик, вечно припорошенный снегом. Тому, кто никогда не был здесь, было бы трудно найти это место, но Лафей жил здесь довольно часто — распространенная привычка йотунов время от времени отдыхать от шумной городской жизни. — Это твое убежище? — спросил Один, вешая на крючок свою зимнюю накидку. Внутри домика было очень уютно, и его обстановку было бы трудно не спутать с жилищем какого-нибудь среднестатистического городского жителя Йотунхейма: здесь находилось всё, что необходимо для нормальной повседневной жизни. — Это что-то вроде вашего «летнего домика». Я здесь отдыхаю. Лафей подошел ближе к замерзшему асу и огладил его румяные щеки. — Здесь довольно прохладно, я думаю. Это ничего? — Я уверен, что сегодня ты не дашь мне замерзнуть, — с долей насмешки ответил Один, — ведь так? — О, — оскалился Лафей, — несомненно. Он оставил холодный поцелуй на почти обжигающей его губы щеке и неожиданно подхватил небольшого для него асгардского принца на руки, не переставая давить счастливую улыбку. Один снова заколебался. Это было очень… непривычно. — Вообще, — начал он, — я не люблю, когда так со мной обращаются. — Как? — Как с принцессой. Ты понял. — Всё в порядке, — Лафей прислонился своим лбом ко лбу аса и снова почувствовал ставшее в последнее время таким нужным ему тепло, — просто не думай ни о чем и доверься мне. На втором этаже домика оказалась лишь спальня: просторная кровать с множеством подушек у изголовья. И даже когда его осторожно и заботливо положили сюда, ему казалось, что он что-то делает не так. Ему казалось, что он совершает ошибку. Что он пытается доказать? Свою смелость? Независимость? Свободу? Или это происходит не только потому, что ему хочется сделать что-то «неправильное»? Мысли в голове путались: всё же без выпивки и расслабляющих травок придаваться плотским утехам таким способом было страшнее. — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, — успокаивающим тоном говорил йотун, расправляясь с одеждой аса, — тебя всю жизнь учили быть стойким и непоколебимым, ставить разум выше чувств и не поддаваться стыдным эмоциям, — он медленно расстегивал пуговицы на чужой рубашке, оголяя белую гладкую кожу, — но со мной ты можешь быть каким угодно, — он целовал доверчиво подставленную шею, — каким только пожелаешь. И тебя никто ни в чем не будет обвинять. — Почему… ты это делаешь? — с трудом проговорил Один, млея от непривычных ласк. — Потому что… — Лафей не знал, что сказать. Он избавился от рубашки аса и принялся за ремень штанов. — Потому что ты мне нужен. — Зачем? — Глупый ас… Он целовал его так, будто делал это в последний раз. Ни одна часть тела асгардского принца не осталась без его внимания: он ласкал дыханием его шею, покрывал поцелуями тонкую кожу кистей рук, ощущая губами пульсацию горячей крови в венах, кусал твердые соски и выводил на напряженном теплом животе узоры языком. От теплокровных губ он не мог оторваться сильнее всего: как давно он мечтал ощутить их сладковатый привкус, как долго он не мог почувствовать вкус его языка на своем, и вот, наконец, этот долгожданный момент… Все было совсем по-другому, не как в тот раз: теперь это было не принуждение. Один тщетно пытался не думать о том, что он в одной постели с йотуном, что он полностью в его власти, но эти мысли настолько заводили, сводили с ума, что вскоре он понял одну простую вещь: он всё-таки сдался. И ему это нравилось. Он обхватил чужую прохладную шею руками и тесно прижался к сильному массивному телу. — Делай всё, что хочешь. Лафей чувствовал своей кожей, как в чужой любимой груди бьется сердце, и это кружило голову не меньше, чем поцелуи. Это было похоже на безумный несбыточный сон. Лафея сводило с ума абсолютно всё: и то, как этот маленький глупый ас извивается под ним, и как всхлипывает, когда ощущает в себе его пальцы, и как начинает двигаться им навстречу; как он стонет, когда ощущает его в себе полностью, как просит его поцеловать в порыве чувств, как хватается за его плечи и царапает спину короткими ногтями. Один же задыхался от непередаваемых эмоций и ощущений. Всё чувствовалось намного острее и приятнее без алкоголя и расслабляющего отвара, потому что теперь всё было по-настоящему. Тайные желания последних дней сбывались, и в голове крутилось: «назад пути уже нет». Он ощущал приятную, немного потеплевшую прохладу чужой узорчатой кожи под ладонями и острое, горячее наслаждение внутри себя. Непередаваемо. — Только никогда больше не уходи от меня, — с трудом шептал Лафей от переизбытка эмоций, не сбиваясь с ритма, — я прошу. — Да, да… Горло саднило от стонов и криков, губы горели от поцелуев, шея и грудь щипали от укусов и засосов. Они не могли остановиться наслаждаться друг другом до рассвета — пыткой было отстраниться хотя бы на пол дюйма от чужого разгоряченного тела. Казалось, что больше они не смогут без этого — без головокружительной близости, без этих чарующих мгновений, которые они создавали сами. Было очень хорошо. Так хорошо, как никогда в жизни не было обоим. — Люблю…               Алый свет утренней зори полосами ложился на их тела. Один лежал растрепавшейся головой на широкой вздымающейся груди Лафея и не мог поверить в то, что он все же согласился на это. Теперь всё казалось намного проще: просто случилось то, что должно было случиться. И всё. Мысль о том, что это неправильно, уже не пугала. — Тебе всё понравилось, мой принц? Один облегченно вздохнул. Всё-таки это была великолепная ночь — отрицать бессмысленно. — Да. Глаза слипались, и желанию заснуть содействовал еще и довольный йотун: он по-свойски поглаживал лежащую на нем лохматую голову и размеренно шумно дышал. — Кто-нибудь из твоих знает об этом? — сонно спросил асгардский принц. Всё же огласки этих неправильных отношений он не хотел. — Да, — ответил Лафей, и Один слегка насторожился, — моя сестра Герд, она всё про меня знает, — и тут же добавил, — но она никому ничего не расскажет. Твои? — Мой друг Хеймдалль. От него сложно что-то скрыть. — А-а-а, — протянул йотун, — это тот, что ненавидит меня? — Ага. Лафей тихо хохотнул. — Герд тоже тебя ненавидит, к слову. Так что мы квиты. Один удивленно нахмурился. — С чего это вдруг ненавидит? — Она считает тебя слишком капризным, высокомерным и вообще недостойным ее любимого младшего брата, — рассмеялся он, прикрывая рот свободной рукой, — представляешь? Один слабо улыбнулся. Он поднялся с нагретого местечка и навис над развеселившимся йотуном, щекоча длинными волосами его щеки. Гулять так гулять. — А что, я ведь достоин тебя? — с усмешкой спросил он и не дал Лафею ответить: сам поцеловал его, убирая прядь волос себе за ухо и другой рукой приглаживая чужие. — Ты просто сокровище, — восхищенно проговорил йотунский принц, облизываясь после поцелуя, — ты ведь понимаешь, что я тебя теперь не отпущу? Ас потерся своим носом о чужой и снова лёг на прежнее место. — Отпускай-не отпускай, а всё равно у меня уже есть невеста. Лафей помрачнел. — И что, же, — его голос слегка дрогнул, но он старался не выдавать своего волнения, — у меня никаких шансов? Один задумался. Он видел выжидающий взгляд Лафея и его подрагивающие от напряжения ресницы, но успокоить он его ничем не мог. О таком раскладе он даже и не думал: переспать, наслаждаться необычным опытом и сделать что-то, что противоречило бы надоедливым ненавистным наставлениям отца — да, но замуж? Так далеко он не заглядывал. — Ты же… йотун. Это невозможно, ты должен понимать, — выкрутился Один, немного прикрываясь одеялом — под утро начало холодать. Лафей демонстративно фыркнул на это и отвернул голову к окну. — Ну ты и расист, Борсон. Оба тихо рассмеялись, но в душе йотуна осадок всё же остался. Не то, чтобы он рассчитывал на что-то большее, но… Он мечтал о чем-то большем, и уже давно. — И что за невеста? Один чуть сдвинул брови к переносице, пытаясь вспомнить ее имя. Все же они очень давно не виделись — и, честно говоря, он бы не виделся с ней еще столько же, если бы мог. — Кто-то из Натдоттиров… Как же ее… А. Фулла. — Хм, — недовольно хмыкнул Лафей, — мне больше нравится ее младшая сестра. — Сестра? — Ну да. Фригга. Очень милая девушка — ее приводили к нашим ведуньям обучаться волошбе. Способная и очень скромная. Не слышал о ней? — Лафей оторвался от мягких длинных волос аса и положил тонкую ладонь на чужую грудь. — Не слышал никогда, — пожал плечами Один и перехватил руку Лафея, зачем-то переплетая с ним пальцы, — давай уж не будем о девах, когда у нас такой момент. — Согласен, — зевнул Лафей, сжимая чужую руку в своей ладони. Лежать так было не меньшим блаженством, чем то, чем они занимались минутами ранее. Чувство нужности, нежности и какой-то необъяснимой защищенности обволакивали обоих принцев. Начинающая завывать где-то вдалеке метель убаюкивала, и было невероятно уютно находиться в относительном тепле маленького лесного домика с тем, кому можно было полностью довериться. Хотя, конечно, находиться в чьей-то власти было всё еще непривычно, хоть и неожиданно приятно. Об этом он даже не постеснялся поведать вслух. — Вот как? — снова рассмеялся Лафей, — ну, по-другому я не соглашусь. Один встрепенулся. — Что это значит? — Ты извини, но я не хочу обзаводиться потомством раньше времени, — йотун поцеловал его в светлую макушку сквозь улыбку, — так что с этим нужно быть осторожным. Один понимающе кивнул. Да, сейчас это было бы совсем некстати. Лафей слегка потянулся в кровати, блаженно покряхтел и сгреб в охапку тело уже засыпающего на ходу аса.  — Обещай, что будешь рядом, когда я проснусь, — тоже сонно проговорил йотун, даря принцу крепкий поцелуй в нос. Один тихо хмыкнул. — Быстрее ты будешь рядом, когда проснусь я, — уже совсем засыпая, ответил он, — я рано встаю. — Тогда просто останься здесь… И… Бессонная ночь приятно утомила их, и уже очень скоро по домику разносилось размеренное сопение двух принцев, что не должны даже думать о том, что происходило между ними. Но всё было наяву, и от этого сердце йотунхеймского наследника ликовало.               Это было самым настоящим безумием. Оба кинулись в новые запретные отношения как в ледяную воду знойным днем. Ежедневные встречи, разговоры, прикосновения и совместные ночи стали неотъемлемой частью их полной скучных обязанностей жизни. Тайные переписки, поцелуи украдкой, страх разоблачения заставляли сердце колотиться чаще, и отказаться от этого с каждым днем становилось всё сложнее и сложнее. Они могли ходить на охоту вместе, согреваться в пабах за кружкой горячительного напитка, смеяться над глупыми уличными постановками, прогуливаться по базарным рядам без особой цели или просто валяться на большом пушистом ковре в теперь уже их маленьком домике в лесу у потрескивающего камина. Так прошло почти пятнадцать лет. Не сказать, что они пролетели незаметно, но за это время многое успело измениться. Лафей был счастлив. Наконец-то по-настоящему счастлив после нескольких веков бессмысленных скитаний и случайных безэмоциональных связей. Этот маленький теплокровный ас стал чуть ли не центром его Вселенной: ему необходимо было видеть его каждую секунду, и он ненавидел такие моменты, когда встречаться не получалось. Он позволял ему слишком много, и в этом была своя прелесть. Они прятались по углам и балконам во время важных мероприятий и по-тихому уходили с громких дружеских гулянок вдвоем. Его веселил злобный взгляд Хеймдалля в такие моменты, и только от этого он уже не мог бы отвыкнуть. Все эти годы одно только появление объекта его воздыхания на горизонте будоражило его сознание и заставляло его радоваться так, как, как он считал, он никогда и ни с кем не мог. Это было не жизнью — это было сказкой, в которую он долго не мог поверить. У Одина всё было по-другому. Сначала это была обычная интрижка назло отцу. Потом — привычка, да такая, что захватывала всё его существо. Лафей был для него как крепкий алкоголь, и Один стал таким непробудным пьяницей, каких еще поискать. Его окружили любовью, страстью и заботой, и сложно было расстаться с этим хотя бы на день. Для него такие отношения были в новинку, и йотунхеймский принц стал его единственной на тот момент слабостью. И всё же, он его не любил. Совсем. Он видел, с каким обожанием Лафей глядит на него по утрам, когда сон еще не полностью теряет над ним власть. С каким трепетом он каждый раз расчесывает его волосы и с какой заботой готовит завтраки. Видеть его таким открытым и искренним было сначала необычно, а потом настолько приятно и привычно, что Одина распирала какая-то дурацкая гордость — всё это только для него одного, и больше ни для кого. Но он его не любил. И сказать об этом не позволяла то ли совесть, то ли привычка. — И когда ты собираешься прекратить всё это? Точно не совесть, ведь, отчасти, его совестью был Хеймдалль, а он, напротив, часто пытался вразумить его. Один не мог сказать, когда он собирается прекратить всё это и собирается ли вообще, хотя он уже пытался. Несколько раз он затевал с Лафеем серьезный разговор, и каждый из них он не мог просто взять и всё разрушить: то взгляд у него был слишком уж влюбленным, то в домике чувствовался запах еще не испекшегося полностью печенья, то еще что-нибудь приятное. — Не знаю. Хеймдалль удрученно вздохнул, слыша такой ответ уже в который раз. Они прогуливались по царскому саду в свободную от дел минутку и дышали свежим весенним воздухом — наконец в Асгарде стало тепло, и теперь можно было греться здесь после йотунхеймских морозов. — При всей моей неприязни к нему, это как-то… Жестоко, — заключил Хеймдалль, — ты просто пользуешься его, странно говорить, чувствами. — Пользуюсь. Хеймдалль частенько видел этих двоих в Йотунхейме, и, если бы он не знал всех нюансов, думал бы, что это абсолютно счастливая парочка: постоянные смех, шутки, приятные слова и задушевные разговоры — так обычно и ведут себя влюбленные. Признаться честно, он уже устал постоянно прикрывать бедового принца перед остальными — его стараниями Ньёрд с Браги думали, что Один с Лафеем всё-таки сдружились. И всё же его беспокоило это, ведь всё могло обернуться не самым удачным образом. — И как долго ты собираешься пользоваться? — Так долго, как захочу. Но всё же вечно это продолжаться не могло — однажды Один решился. В этот раз Лафей не встретил его перед входом в лес — они и не договаривались о встрече. Один застал его за книгой на небольшом диванчике, ставшем уже родным за эти пятнадцать лет. Пахло чем-то горячим и сладким. Лафей не сразу заметил его, поэтому Один тихо покашлял, привлекая к себе внимание. Йотун тут же оторвался от чтения. — Решил сделать сюрприз? — совершенно искренне улыбнулся он и вскочил с места. Он хотел было сжать вновь прибывшего в объятиях, но Один сделал шаг в сторону, не давая этого сделать. — Что-то случилось? Он немного помялся. — У меня к тебе серьезный разговор. — Что на этот раз? — устало спросил Лафей, не воспринимая эти слова всерьез, — уезжаешь куда-то? — Нет. Он долго не мог решиться: сглатывал слюну, переминался с ноги на ногу и уже даже снова готов был передумать, но ждать дольше было нельзя. — Один, не пугай меня. Что случилось? — взволнованно проговорил он, садясь обратно на диван. Он собрался с духом и, наконец, ответил: — Не хочу больше дурить тебе голову. Нам нужно разойтись, — и потом добавил, — насовсем. Лафей молчал. Он моментально изменился в лице: от заинтересованности, искренности и слепого обожания не осталось и следа. Он безэмоционально глядел Одину прямо в глаза, не моргая и не говоря ни слова. Ас с волнением ждал ответа, но его не было. — Прости меня, если сможешь, — снова заговорил он. Он чувствовал, как что-то непреодолимо рушится в них, высыхает, сгорает до тла. Он нутром ощущал, как короткая, но важная часть его жизни исчезает, оставляя после себя горькое послевкусие. Он даже представлять не хотел, что сейчас творилось в душе Лафея. Но Один понимал: иначе нельзя. Лафей никак не реагировал. Он продолжал молча сидеть, вглядываясь в покрасневшее лицо напротив и подмяв под себя ногу, и Один больше не мог выносить этого пустого взгляда. Он кивнул зачем-то, снова бросил сдавленное «прости» и направился к выходу из домика. — Возьми свою накидку. Сегодня очень холодно, — донесся до него безжизненный голос йотуна. Это было последнее, что Один слышал от него до того самого момента, пока они не встретились на поле битвы спустя примерно три тысячи лет. *** Такая давняя история, но вспомнилась так ярко и чётко только сейчас. Уже много воды утекло, много тысячелетий прошло, и они уже совсем не те юнцы, что смеялись над безобидными глупостями и совершали ошибки. Быть может, некоторые ошибки были непростительными и даже имели свои неприятные последствия, но куда же без них? Ошибки — неотъемлемая часть бурной цветущей молодости. Один и не заметил, как воспоминания вдруг заставили слегка улыбнуться. И всё-таки — какими глупыми они были… Или это он был глуп? В любом случае, глупость тоже присуща юнцам. В дверях послышался весёлый смех Тора и неизменное ворчание Локи. Старший Одинсон подгонял куда-то младшего, постоянно норовя поцеловать его в шею. Они не сразу заметили стоящего у окна отца. — Ой, — смущенно пробасил Тор, — а мы тут… это… — В догонялки играем, — выпалил Локи, сам прекрасно понимая, какую чушь сморозил, и потащил брата в другую дверь за рукав. Один ничего не ответил — только скептически вздохнул. Они его совсем за идиота держат? «Какие еще догонялки?» — услышал он скомканный шепот сыновей. «Обычные, заткнись». Да, яблоко от яблони недалеко падает. И пусть у «яблонь» не сложилось, у «яблок», похоже, всё хорошо. *** *** Метель бушевала уже какую неделю. Морозы стояли такие, что теплокровные птицы падали бы налету замертво. Не дай Всеотцы какому-нибудь заблудившемуся асу, вану или альву попасть в такую злую пургу. Йотунхеймский ледяной дворец неизменно возвышался над городскими площадями. В одной из его комнат мерцал огонёк. Здесь в роскошном белом кресле сидел юный принц Лафей, облокотившись щекой о мягкую спинку сидения и всматриваясь куда-то в пустоту. Любой, кто увидел бы его сейчас, заметил бы глубокую тоску и печаль в алых йотунских глазах. Пять месяцев — совсем маленький срок, чтобы забыть. Да и забыть теперь точно не получится — слишком явное доказательство случившегося. Он положил руку на свой увеличившийся живот и тяжело и судорожно вздохнул. Он совсем не знал, что делать. Он был потерян, обманут и опустошен. Хорошие чувства для того, из кого выращивают будущего непоколебимого царя йотунов, что должен отличаться бесчувственностью, равнодушием и жестокостью.