Беззвёздные глубины

Для него в этом мире не существовало ничего, кроме течения. И водорослей. Собратья появлялись и исчезали, водоросли существовали ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы жить в них и питаться ими. Единственное, что выбивалось из общей картины — странное, шебутное создание непонятного вида. Оно появлялось и пропадало, порой о нём можно было услышать от старых крабов или таких же беспокойных как сама амфибия моллюсков. Многие годы оно волновало окрестные воды. В конечном итоге это безумное существо научилось меняться. Но менялось оно не так, как приличествует достопочтенному биологическому виду. Магия звуков, забытая многие века назад, казалось, пронизывала тело существа, меняла природу самой воды, чтобы обратить её в энергию. Этот факт отдавался эхом в разумах старших обитателей мира, тревожа нечто в глубинах памяти, в то время как более юные лишь чувствовали подступающую опасность и пытались раскрыть секрет этого потерянного существа. Хотя на самом деле, что могут рыбы в этом огромном массиве полной безумия воды, где даже боги не могут быть уверены в завтрашнем дне? Однако на этот раз жизнь снизошла до мелких созданий, постепенно открывая им некоторые свои тайны. Ная. Её звали Ная. Довольно таки безыскусное имя, но рыбы не жаловались. У Наи нет полос на теле, и она, насколько могли понять рыбы, не падала духом по этому поводу. Возможно, этим именем она и компенсировала отсутствие оригинальной окраски. Впрочем, о подобных случаях любая простая рыба слышала и от старших. Разве что раньше мысли об этом казались нелепыми небылицами. Чем была эта Ная никто не знал. Она не рыба, хотя в последнее время и пыталась ей быть. В этом облике ей было некого обмануть. Она подавала неправильные сигналы, путала окружающих неправильной шириной ложных полос и странным оттенком, что едва ли могли распознать что её маленькая стайка, что рыбы. Слушавшие её песни менялись. Словно они были больны, словно какая-то печаль проникла в них вместе с древней, прекрасной мелодией. По крайней мере это те мысли, что он, один из косяка, слышал от старших. Он был рыбой и это всё что о нём можно было сказать. Возможно, он любил бы водоросли, если бы задумывался об их вкусе. Вероятно, он испугался бы стремительно плывущего существа, если бы он не был слишком сыт для этого. Потому, когда он увидел странно окрашенную рыбку, он испытал лишь любопытство. Рыба последовал за ней, как последовал бы за чем бы то ни было движущимся и не опасным. Попытка связаться с ней провалилась. Он решил, что рыбка больна, и следовал за ней дальше — она плыла вперёд с какой-то определённой целью. Возможно, это водоросли или уютное убежище. Затем он услышал это. Краткий, печальный мотив. Она разговаривала. Всего каких-то несколько мгновений, но он понимал её. Было что-то в движении тела, в интонировании чужим голосом — что-то от мрака забытых храмов и холода пустоты. Что-то смутно тревожащее. А в глазах тонули гаснущие звёзды… Он, разумеется, не знал всех этих слов. Он просто рыба, которая любила бы водоросли, если бы хотя бы подозревала, что может что-то любить. Однако он мог чувствовать что-то, смутно и неясно, возможно, несколько мгновений даже думать свои собственные мысли. Думать было худшей его идеей, которую он мог вспомнить. Он был слишком медлителен, и она исчезла в синеве океана. Её не преследовали. Он покинул бы знакомые ему воды. Покой был бы лучшим лекарством. Покой давал забыть и забыться. И есть водоросли.