Суррогат

Беверли сидит напротив и улыбается. Их разделяет только потертый кухонный стол — слабый барьер при битве с чудовищем. Элвин видит перед собой поясной портрет дочери: тонкая рука нервно теребит край рукава-фонарика, смешные веснушки на щеках проявились четче — след прошедшего лета, волосы совсем мальчишеские, торчат в разные стороны непослушными рыжими прядками, темные пятна синяков на запястьях и шее почти уже не видны… Мужчина моргает, и синяки пропадают вовсе. Он словно бы смотрит на все по-отдельности — руки, веснушки, волосы — собирает образ дочери по кусочкам. Почему-то каждый раз остаются лишние детали. Как фальшивые ноты в любимой мелодии. Беверли медленно подается вперед. Смотрит своими невозможными глазами, и Маршу внезапно очень хочется отвернуться. Она протягивает руку — такую мягкую и теплую. Ждет ответного жеста, и Элвин тянется через стол. Рука Беверли держит крепко и уверенно. Рука Элвина трясется, как у склерозника. — Все будет хорошо, папочка, — уверяет она своим нежным голосом. Марш кивает, потому что деваться ему, в общем-то, некуда.

***

Первым тревожным звоночком мужчина считает мигрени — как следствие удара чем-то тяжелым, что тогда использовала Бев, чтобы сбежать. Он пол дня собирает по ванной осколки этого «чего-то», и только потом обнаруживает отсутствие бачка на унитазе. Вот оно — думает мужчина, и почему-то винить во всем дочь становится еще проще. Не то чтобы он предпочел удар молотком, но… Серьезно? Чертов унитаз?! Марш совсем не принимает во внимание еще парочку факторов риска. А именно — свою любовь к алкоголю и чему посерьезнее. Стройные ряды стеклянных бутылок занимают практически все место в холодильнике. Кроме крохотного ящичка в двери — там хранятся анальгетики, которые не помогают. Голова на плечах становится словно бы чужая. Зрение режет от малейшего отблеска света, и, такое чувство, словно под глазными яблоками копошатся черви — вычистить, и все будет в порядке. В дни своих мигреней Эл Марш плотно задергивает шторы, гасит свет и совсем не высовывается на улицу. На работе относятся с пониманием, хотя и не скрывают недовольства, утверждая, что «этот Марш» каждый второй раз просто притворяется, чтобы откосить. В один из таких дней он вдруг отчетливо слышит не то шуршание, не то клацанье — странный звук в контексте квартиры одинокого мужчины. Так обычно ходят те бесячие маленькие собачки — клац-клац-клац коготками по паркету Эл даже думает, а не забежала ли случайно к нему одна из таких. Может, забыл закрыть дверь? А потом он вспоминает, что живет на третьем этаже. Бродит по квартире, иногда напряженно замирает, пытаясь расслышать, где именно источник звука. Эл Марш забывает об этом случае быстро. Уже позже, гораздо позже он осознает, что в тот день в квартиру просочилось что-то такое, с чего все и началось. В октябре небо затягивается тучами, и Маршу становится легче жить. Больше нет палящего солнца, безжалостно выжигающего болезненные точки в его голове, только бесконечные дожди и короткие вспышки молний, на которые мужчина предпочитает не смотреть. Еще с концом теплой погоды, в первые дни настоящей осени, он наконец выкидывает старые учебники Беверли. В тот день льет сильный дождь и где-то вдалеке раздаются раскаты грома. Марш быстрым шагом возвращается домой с работы, привычно выхватывает из рук мальчишки-газетчика новенький номер «Новостей Дерри». Он прячет газету под пальто, чтобы не промокла, и забывает о ней вплоть до наступления темноты. Когда Эл поднимается с продавленного кресла, телевизор напротив почему-то сам переключает канал. Мужчина отстраненно думает, что это из-за грозы. Странно, что антенна вообще хоть что-то ловит, при такой то буре. »… десятилетняя гостья…» — приятный голос женщины отдаляется. Марш идет по темному коридору в прихожую. Клац-клац-клац. Он останавливается в каком-то метре от желанного пальто. В квартире привычно бормочет телевизор. Марш слышит собственное чуть прерывистое дыхание и больше — ничего. Он, сетуя на свою паранойю, выпутывает газету из-под плотной ткани пальто и возвращается в кресло. Ставит телевизор на «мьют» — маленькая Элис, или Марис, он не расслышал имени, прекращает свой рассказ про мамочку с папочкой. Марш разворачивает газету и углубляется в чтение. Он чуть ли не падает с кресла, когда вдруг слышит: «И папочка всегда на работе» Элвин нашаривает пульт, снова жмет на беззвучный, но ничего не происходит. «Я люблю своего папочку» — продолжает Элис-Марис, и голос ее постепенно кажется все более и более знакомым, — Почему он не говорит со мной? Марш опускает взгляд на газету. В колонке некролога — черно-белое фото смеющейся девочки с рыжими, смешными мальчишескими волосами. Беверли. Он в панике сминает тонкую бумагу, и зачем-то выбегает из комнаты. Телевизор шипит и снова переключается на спорт. Через пару дней Элвин находит за креслом скомканный листок, разворачивает, просматривает «от» и «до» — и ничего, фотография исчезла. Что это со мной? Клацанье коготков постепенно становится привычным. В какой-то момент Элвин осознает, что прерывистое, свистящее дыхание исходит не от него. Это почти заставляет его поседеть. Почти — потому, что вскоре он находит отломанный кусок жалюзи, который из-за ветра елозит по шершавой поверхности стены с характерным звуком. Примерно так он оправдывает все — и это, и то, что следует после, и объявление в газете, и голос Беверли по ночам. До тех пор, пока не слышит звонок в дверь. Кого это там принесло? Дверной глазок засалился до такой степени, что разглядеть хоть что-то невозможно. Разве что — смутная фигура, невысокая, вроде бы женская. Соседка — думает Марш, забывая о том, что миссис Как-там-ее с мужем переехали полгода назад. Элвин Марш распахивает дверь и почти что седеет во второй раз. — Беверли! — шокированный возглас. Он так часто повторял ее имя. «Беверли». Заходил в ее комнату. Проверял, на местах ли книги и оставленная одежда. «Беверли» — когда проходил мимо школы. «Беверли» — знакомое фото в некрологе. Показалось. Это сон. И потом, ночью, когда слышал, как она что-то тихо бормочет там, за стенкой, в своей прежней комнате. «Беверли» — Господи! Ты не представляешь, что тут со мной было… Но по ее лицу понятно. Она — представляет. Это понимание не кажется ему подозрительным, и даже немного трогает. Марш обнимает девочку, шепчет что-то невразумительное. Она только улыбается, тянет уголки губ в стороны, словно лицо ее не слушается: — Все будет хорошо, папочка. И он забывает спросить, почему у Бев под ногтями грязь, и откуда, черт возьми, она откопала такое старое платье. Все возвращается на круги своя. Он старается, правда старается — моет дома полы, больше не пьет и готовит Бев в школу бутерброды. Ему почти не больно находить их потом в мусорном ведре. В канун Рождества, когда Дерри вязнет в снегу, Эл Марш возвращается домой не с пустыми руками. Мужчина прячет клетку с канарейкой под искусственную ель и дожидается прихода дочери. Она всегда возвращается в шесть тридцать, и он больше не спрашивает, почему так поздно. Бев уже сидит у елки, когда Элвин отлучается к телефону. Он заказал еду на дом, поэтому думает — может, курьер перепутал адрес? Марш подносит аппарат к уху. Тишина. И потом — смутно знакомый женский голос: — Алло? Элвин, это ты? — Да. Кто это? — А… — женщина теряется, и потом говорит уже увереннее, — Марсель. Тетка Беверли? Чего ей нужно? Они не общались… сколько? Неужели решила внезапно поздравить с Рождеством? — Кто это, папа? — слышит он из комнаты с елкой, но ответить не успевает. — Я бы ни за что не позвонила, но… короче говоря, Беверли передает тебе привет, — говорит Марсель, и Марш в недоумении замирает, — Привет и поздравления с Рождеством. Видимо, ты не настолько говнюк, а? — Что? Щелчок — электрические огни на елке гаснут. Марш этого не видит — стоит спиной к проходу. Но отчего-то он уверен, что там сейчас темно. — Беверли, — цедит Марсель, — Твоя дочь. Совсем всю память пропил?! — Моя дочь? За спиной — тяжелое, свистящее дыхание. Он не хочет верить Марсель. Но и не оборачивается. — Твоя, твоя, чья ж еще! Марш затылком чувствует внимательный взгляд. — Ты можешь дать ей трубку? — совсем тихо, изменившимся голосом произносит он, — Пожалуйста? Тонкие руки обвивают вокруг талии. Он чувствует тяжесть за спиной, его девочка наваливается сзади, любовно прислоняется кудрявой головой к спине. Тошнотворное, влажное тепло. Все, что он видит — бледные руки его дочери с взбухающими струпьями. Он не хочет смотреть. По ту сторону телефонного провода — тишина. Сердце бьется о ребра — быстро-быстро. — Бевви, милая! — кричит тетка, и Марш явственно представляет, как толстая Марсель прикрывает трубку рукой, — Бевви, тебя к телефону! Одна из рук отцепляется от его талии. Элвин не может сопротивляться — он вообще ничего не может. Рука вынимает трубку из ослабевших пальцев. Мужчина успевает услышать глухое: — Алло, папа? Прежде чем трубка с щелчком оказывается в держателях. — Кто это был, папочка? — бубнит в его спину любимый голос. По позвоночнику током проходит дрожь. — Никто, — скомкано отвечает Элвин, надеясь только на то, что не запер входную дверь. — Все хорошо, папочка? — острый подбородок чувствуется где-то в районе лопаток — Да, — отвечает Марш, — Все хорошо, милая. Он заставляет себя положить руку на липкое запястье. За спиной раздается свистящий смешок. Они стоят так какое-то время. Свистящее дыхание за спиной и оглушительный стук сердца где-то у горла. А потом все исчезает, и он различает отдаляющееся: — Кто-то пришел, папочка. Кто-то за дверью. И только после этого слышит зубодробящую трель звонка. Парень на пороге — весь в снегу, протягивает заказ. Марш расписывается непослушной рукой. Он откровенно тянет время — долго все перепроверяет, сверяет с чеком. Скучающий курьер заглядывает ему за спину — счастливый в своей неприкосновенности человек, которого дома ждут родные. — У вас что-то испортилось? — спрашивает курьер. Парень неотрывно смотрит куда-то вглубь комнаты, как будто знает. Он говорит: — Пахнет ужасно. Говорит: — Чем-то сладким тянет, гниль какая-то. И еще: — Я бы на вашем месте проверил стены. Некоторые виды плесени очень ядовиты. Марш только рассеянно кивает. Он больше не думает о побеге. Он больше ни о чем не думает.

***

У Беверли больше нет глаз. И души — наверное, души тоже нет, иначе она бы сжалилась. Это, по большому счету, и не Беверли вовсе — но когда Марш думает об этом, ему становится хуже. Запавшие глазницы зияют чудовищными провалами. Под кожей копошатся черви — тонкая оболочка бугрится струпьями и надрывается. Очередной опарыш приземляется на стол с тихим стуком. С таким же звуком стучит дождь за окном — клац-клац-клац по подоконнику влажными капельками. Беверли сидит напротив и улыбается. У его дочери — ровные, беленькие зубки. У того, что сидит напротив — гнилые клыки во весь рот. Элвин смотрит как бы на все по-отдельности, потому что картина в целом слишком невыносима. Их разделяет только потертый кухонный стол — слабый барьер при битве с чудовищем. Марш держит руку дочери в своей, хотя нет, впервые это она его держит. И мужчина все никак не может отцепить теплые, влажные пальцы с отслаивающейся кожей. — Все будет хорошо, папочка, — что-то клокочет в ее горле, вываливается с кровавыми ошметками перьев на стол. Марш не хочет смотреть, что это, и только послушно кивает.