космические

      по утрам, когда солнце лениво поднималось из-за горизонта, зевало, потягивалось, феликс приветливо улыбался своим залитым поцелуями солнца лицом. «мы, люди, всегда тянем руки к тебе, солнце. а к кому тянешь их ты?» солнце лишь тихо смеялось в ответ, задумчиво опуская глаза. «к вам, люди».       феликс любил солнце. чистой, искренней, немного даже детской любовью. он любил самым первым встречать солнце по утрам, обсуждать маловажные бытовые вещи за кружечкой кофе, собираться на учебу под согревающий нежный взгляд, бродить по улицам, держась за теплую, почти обжигающую руку, громко смеяться и танцевать до бессилия. феликс любил знать, что он кому-то нужен, любил знать, что в мире есть хоть кто-то, кто хранит его в своих мыслях, кто-то, кто думает о нем так же, как и феликс думает о солнце.       солнце запрещало рассказывать об их отношениях, не объясняя, почему, но феликсу было не очень-то и интересно. оно запрещало ему общаться с людьми, выходить из дома без него, что-то скрывать. «солнце, ты меня любишь?» «люблю». «так же, как и я тебя?» «в тысячу раз сильнее!» солнце, безусловно, любило маленького наивного феликса, и феликс был усыпан солнечными поцелуями с ног до головы. солнце не хотело делиться милым послушным феликсом с людьми. оно считало, что они навредят феликсу, обидят, а он ведь такой хрупкий мальчик.       иногда солнце обжигало. феликс не злился, не обижался — он понимал, что так нужно. иногда феликс делал что-нибудь глупое, что-нибудь, что не нравилось солнцу, что-нибудь противоречащее установленным между ними правилам. феликс не злился, не обижался на солнце — лишь тихо плакал, закрывшись в ванной, винил себя за оплошность, ненавидел себя за слабость. солнце редко рассказывало о себе, оправдываясь тем, что ничего особенного в его жизни нет. «ну как, ты же солнце!» феликсу было безумно интересно, но он старался не настаивать и не раздражать солнце, ведь тогда оно начинало очень ярко светить, ослепляя, обжигая кожу.       несмотря на то, что солнце сопровождало феликса повсюду и почти всегда было рядом, он зачастую чувствовал себя одиноко. с солнцем в своей жизни феликс вполне мог назвать себя счастливым. возможно, он до конца не понимал, что счастье такое; возможно, у него было испорченное представление, то, о котором ему всегда рассказывало солнце; но, в любом случае, счастье у всех свое, верно? «почему я, солнце? в мире ведь столько людей». «ты — особенный, малыш феликс». и феликс, действительно, был особенным.

\\\

      однажды ночью феликс повстречал луну. она не была разговорчива или приветлива, выглядела очень угрюмо, немного устрашающе, но вместе с тем завораживающе и притягающе. феликс не мог почувствовать, но был почти уверен, что она очень холодная. от одного взгляда на нее у него пробегали мурашки по коже, необязательно от холода. луна ничего не делала — она лишь была, посреди улицы, никого не ждущая, неспешно потягивающая сигарету за сигаретой, изредка оглядывающая здания и горящие фонари. после нескольких минут очевидного заинтересованного взгляда, феликс вдруг подумал, что луне может быть не очень приятно или комфортно. сама луна ничего не говорила, лишь иногда поднимала свой взгляд на феликса, то ли для того, чтобы убедиться, что он все еще пялится, то ли для того, чтобы пялиться в ответ. неожиданно для обоих, их взгляды встречаются и держатся друг на друге слишком долго. луна ухмыляется. «если хочешь что-то сказать — говори». феликс сидит на полу балкона второго этажа, свесив ноги, а луна там — на улице, курит уже один б-г знает какую подряд сигарету. «ничего. ничего не хочу сказать». луна вновь ухмыляется и бросает на асфальт докуренную сигарету. ежится, пряча руки в карманы. «тебе не холодно?» феликс — в шортах и футболке, с босыми ногами, уже покрасневшими от пробирающего ветра ступнями и таким же покрасневшим носом. «меня солнце греет». «ах, солнце...» в этот раз луна улыбается, приближается к балкону и сильнее кутается в легкую джинсовую куртку. «аккуратнее с ним, с солнцем. можно обжечься». феликс, схватившись за перила балкона, медленно поднимается и, перед тем, как скрыться за дверью и шторками, бросает «уже».

\\\

      с феликсом никто из людей не говорил. он, по натуре своей, был очень доброжелательным и милым, располагал к доверию, создавал вокруг себя уютную атмосферу. но он был слабым. он боялся одиночества больше, чем чего-либо еще. стаи черных воронов кружили над его головой, как и мысли внутри головы. он цеплялся за каждый шанс не быть одному, хватался за каждое сказанное слово, чтобы найти еще больше поводов поговорить, заводил разговоры на пять минут с незнакомцами, лишь бы только не ждать этот чертов автобус под крики черных воронов. феликс был слабым. и джисон это знал. «никто, — слышишь — никто не смеет говорить с тобой». «но почему?» «они лишь хотят испортить тебя, навредить, покалечить. людям нельзя верить, феликс. нельзя». и феликс не верил. до одной очень звездной и светлой ночи, в которую луна была особенно красива. «это он тебя так?» краем сигареты чанбин указывает на обоженное феликсово запястье. феликс опускает взгляд на руку, тянет рукав вниз, закрывая ожог, и кивает. «утюгом. за то, что с одногруппником поздоровался». чанбин от чего-то вдруг смеется, но этот смех не похож на смех над хорошей шуткой или забавной ситуацией, нет. скорее его смех был похож на тот, что бывает при критических ситуациях, когда не знаешь, как реагировать, когда нервы уже сдают, когда понятия не имеешь, что сказать. и ты просто смеешься. «я сам виноват, сглупил. знал же, что нельзя, и все равно зачем-то поздоровался». чанбин тянет к феликсу руки — он всегда так делает, и это означает, что феликсу следует просто заткнуться и обнять его. «ты знаешь, где джисон пропадает ночами?» «знаю». чанбина понять сложнее, чем остальных людей. «и все еще любишь?» «люблю». феликс до конца так и не понимает, зачем чанбин продолжает каждую ночь залезать к нему на балкон, слушает каждую неинтересную историю, что феликс рассказывает, пытается (лишь пытается) согреть его в своих руках. феликс был слабым. и чанбин это знал. «почему мы не можем увидеться днем?» чанбин подбирает под себя ноги, согнутые в коленях, и спиной облокачивается о перила балкона. «он запрещает». «ему не обязательно знать». «он узнает, поверь мне». феликс тихонько напевает какую-то мелодию и покачивается из стороны в сторону. чанбин обнимает колени и кладет на них голову, не отрывая взгляда от парня напротив. «как можно калечить что-то настолько прекрасное?» продолжая качаться, феликс улыбается и пожимает плечами.

\\\

      «можно с тобой?» на улице темнеет — небо заливается темно-вишневым, предвещая завтра дождь. феликсовы пальцы крепко сжимают рукав джисоновой куртки. «нет». феликс даже не успевает разузнать почему, как рука из его хватки резко вырывается, входная дверь хлопает, а шлейф аромата джисоновых духов медленно растворяется в воздухе. он просиживает в слезах на кухне до полуночи, высчитывая через окно количество звезд и каждый раз тщетно сбиваясь. в дверь балкона уже как полчаса настойчиво стучат — феликс игнорирует. он думает о тех словах, что были не раз брошены чанбином. «не любит он тебя». «это ненормально». «ты даже не знаешь, каково это — ощущать настоящую любовь». и феликсово любимое «хочешь сбежать?» стуки стихают, и феликс аккуратно подкрадывается к балкону, оттягивая край штор. чанбин не уходит. он сидит на перилах спиной к балкону, привычно курит и также привычно рассматривает звезды. феликс задергивает шторы и уходит в ванную, где смешиваются звуки льющейся из-под крана воды, работающей стиральной машины и всхлипы одного очень-очень несчастного мальчика.

\\\

      солнце целует горячо, неточно, кидает на кровать неаккуратно, резко, на феликсовы всхлипы лишь хмурится, шипит. на часах пять утра, на улице лишь начинает светать, а джисон — пьяный, злой и, определенно, возбужденный. раньше он никогда не возвращался домой раньше семи, и феликс думает, что что-то случилось. но он не спросит. ни здесь, в спальне, ни на кухне за кружкой кофе в напряженном молчании, ни по пути в универ, держась за все по-прежнему теплую руку, намеренно игнорируя всех знакомых по пути. потому что — боится. боится солнца, боится ожогов, боится этого непроницаемого взгляда, за которым всегда следует что-то непредсказуемое. боится джисона. весь день феликс будет его избегать, они не скажут друг другу ни слова, а вечером, как всегда собравшись уходить, джисон вдруг остановится перед открытой дверью. феликс скажет «когда ты придешь, меня здесь не будет». джисон, даже не обернувшись, лишь рассмеется. «приползешь». и хлопнет дверью.       правда была в том, что феликс действительно не хотел уходить. вернее — боялся. он не знал, как это — жить самостоятельно, принимать решения, не находиться под чьим-то контролем. страх неизвестного щекотал феликсову глотку и пускал волнами мурашки по всему телу. но джисона феликс боялся сильнее.       покачиваясь из стороны в сторону, нервно поглядывая на часы и ероша волосы, он бросает на балкон взволнованные взгляды. с первым же стуком подрывается, резко откидывая шторки и открывая дверь. «ух ты, какие мы нетерпе—» «хочу!» феликс делает неуверенную паузу, словно боясь произносить слова. «сбежать хочу». чанбин с минуту рассматривает его встревоженное нахмуренное лицо, выдыхая сигаретный дым куда-то в сторону, а потом неуверенно спрашивает «сегодня?» «сейчас». губы чанбина, удерживающие сигарету, медленно расплываются в улыбке. «собирай манатки».       из квартиры они уходят быстро и не оглядываясь, феликс постоянно проверяет сообщения на телефоне, а потом и вовсе выключает его. чанбинова рука, отмечает себе феликс, намного холоднее его собственной. в чанбиновой квартире — темно, холодно и прокурено. сам чанбин — саркастичен, прямолинеен и иногда раздражает. искренний и честный, что ребенок, возможно слишком много курящий, ворчливый и вечно борющийся с бессонницей. «влюбиться можно», — думает феликс. и влюбляется.

\\\

как-то вечером, сидя на балконе чанбиновой квартиры на двенадцатом этаже, глядя на скопления звезд и держась за холодную руку, феликс спрашивает «мы, люди, всегда тянем руки к солнцу. а к кому тянешь их ты, луна?» чанбин ухмыляется и вытягивает к феликсу руки. «к звездам».