Дьявол носит Dolce & Gabbana

       На Андреа Сакса все искоса смотрят. Все такие гламурные, такие офигенно-модные и в моде шарящие. И он — в простом белом свитере, в самых обычных брюках, тоже светлых, со стареньким портфелем на работу ходящий. Самый обычный человек.        И что, что в этой их моде он не шибко-то разбирается? Он умен, инициативен, ответственен, умеет быть «на подхвате». Чего ещё им нужно? Что им, модным мажорам, от него надо?        Андреа нервничает, на стуле ёрзая, и хочет есть. От волнения сводит желудок, в животе урчит. Он взволнованно, осторожно, оглядывается по сторонам, и достаёт пакет. В пакете блинчики. Хорошо хоть здешняя секретарша чай предложила. Запить чем будет.        Андреа осторожно блинчик дрожащими пальцами берёт, к губам подносит. Несколько крошек падают на брюки. Он замечает полный презрения, сощурившийся взгляд одной из ассистенток. Что нужно этой девице? Никогда не видела, как люди едят, что ли?        Андреа блинчик ест, вкуса не чувствует. Творог между зубами, в глотке гнездится, каждый день приходится глотать слюну, нервным комком внутри появляющуюся. Ему сказали, что встреча с шефом — кто же она такая, эта Э. Дж. Кроули? — произойдёт через пятнадцать минут, как только закончится генеральный прогон будущего модного показа. И Андреа Сакс ногами болтает, неспокойный, нервный, судорожно вздыхающий.        Он год назад как колледж закончил, один из лучших студентов, но с первой работой в мелкой газетёнке ему не повезло — был там подпевалой, да для «принеси \ подай» только, а перспектив взамен никаких совсем не было. Ему хотелось развиваться.        И всё же, в это гнездо модного гиганта он идти не хотел. Даже ноги не слушались, левая за три дня до собеседования едва не сломалась, когда он почти свалился в пруд, не рассчитав сил. Послушал Михаэллу, которая трещала ему на ухо: «Иди!». Торочила как сорока.        Иногда Андреа Сакс себя ненавидит. За то, что такой слабохарактерный и уступчивый.        Андреа блинчик ест долго, с неохотой, хоть и голоден как зверь, жуёт медленно. Он хочет сбежать отсюда, дать дёру, сверкая пятками. Ему уже физически тошно в этом здании, полном гламура и шуршащих, сплетничающих змей, находится. Как же здесь люди годами работают? Как они выдерживают?        Андреа понятия не имеет. Сейчас придёт этот самый начальник, который «шеф сейчас занят, подождите двадцать минут, вы пришли раньше назначенного времени», и он наверняка, улыбаясь, станет лепетать, что не заинтересован в должности её личного ассистента, просит его извинить и отпустить.        Лучше уж он будет сидеть дома, есть блинчики, спорить с Михаэллой, пытаться не слушать её мотивирующих речей каждый раз, как она в гости приходит, и жить обыденной жизнью, как раньше. Лучше уж работать в мелкой газетёнке, чем в этом гламурном кубле.        Андреа блинчиком давится, когда вокруг змеиные жала смолкают и начинают тихо-тихо дышать. Что-то происходит. Неужто великая госпожа Кроули приближается?        Он быстро достаёт носовой платок из кармана, вытирает руки, краюшек губ, который в крошках наверняка и в твороге, и напряженно пялится на дверь, не мигая.        И видит. Высокий, худощавый, такой энергичный, что дёрганый даже, весь в чёрном, в дорогих очках, с тату на шее, он буквально влетает в дверь. Ого. С такой энергетикой можно полки в атаку вести. Интересно, кто это?        Секретарь, (которая пока чашку кофе перед Андреа поставила, он и умереть от страха был готов) бросается к нему. Все взгляды устремлены на него. Кажется, у Иисуса появился серьезный конкурент. Кажется, он здесь — Иисус.        — Господин Кроули, — грудным, взволнованным голосом обращается к нему секретарша, — мистер Сакс уже здесь. Ждёт собеседования.        — Ладно, Вулзи. Я у себя. Пусть заходит через пять минут.        О, чёрт! Это что, и есть Э. Дж. Кроули? Модную компанию возглавляет мужчина? Его шеф — мужчина?        Такого развития событий Энтони Джей Кроули не ожидал.        Похоже, бежать отсюда пора, сверкая пятками, да вот только…        — Блинчики перед собеседованием? — потенциальный будущий шеф очки опускает на нос, глядит на него пристально, а у Андреа в животе жечь начинает, и кусок блинчика в горле застрял. — Прекрасно, будешь, значит, Зефиркой-Рафаэлкой.        И всё. Это финальные слова. Мистер Энтони Джей Кроули рывком оказывается у двери, открывает её и заходит в свой кабинет.        Андреа Сакс, вытерев вспотевшие руки влажным платком, входит в кабинет. Его новый начальник (теперь он уверен, что хочет, чтобы этот гламурный дерзкий парень стал его начальником ещё меньше, чем, когда нога только переступила порог здания) катается на стуле, потягивая вино, и апатично разглядывает красивые кактусы в красивых горшочках. Их здесь целое море, всё окно заставлено, и на столе шесть штук.        — Добрый день, мистер Кроули, — стараясь, чтобы голос не дрожал, но он всё равно дрожит, как назло, говорит он.        Кроули не реагирует. Даже не поворачивается к нему. Допив вино, ставит стакан на стол. Голос звучит несколько хрипло. Будто он только что воду из холодильника пил.        — Ты принят. Стажировка начнётся с завтрашнего дня и продлится шесть недель. До завтра.        Андреа рот от изумления раскрывает, да ресницами хлопает: как, и всё? Он готовился рассказывать о себе, отвечать на все эти вопросы, вроде: «Каким вы видите себя через десять лет?». Но нет. Ему просто говорят, что он принят. Даже не глядя ему в глаза. Даже не обернувшись к нему. Сидя к нему спиной.        В этом гиганте индустрии моды, что, все так работают?        — С-спасибо, мистер Кроули, — замешкавшись, отвечает Андреа, и хватается за дверную ручку — уходить пора. Делать ноги. А потом отсчитывать дни до окончания этой самой стажировки.        Но слышит ещё приказ:        — Тебе нужно подкачать попу. Попа слишком большая, Зефирка Рафаэлка. С такой попой в модной компании, разрабатывающей брендовую одежду, работать нельзя.        — Но, — Андреа проклинает себя за малодушие, облизывает пересохшие губы, — что же мне делать?        Наконец, их величество мистер Кроули соизволил подняться. Он тоже облизывает губы, по-змеиному высовывая кончик языка, щурит глаза, а потом звонит кому-то:        — Габриэль! Есть клиент для тебя. Начало занятий — с понедельника.        А потом отключается. И снова пялится на Андреа змеиными глазами. Облизывая губы змеиным языком.        Андреа кажется, что это пиздец. И что в пиздец такого масштаба он ещё не попадал никогда. *****        — Блять, Михаэлла, — от стресса Андреа есть блинчики ещё активнее, перемалывает тесто в челюстях ещё сильнее, — твою мать. Это ад, понимаешь? Там ад! Вообще не понимаю, зачем я туда пошёл.        — Чувствуешь, что сблизился с врагом? — Михаэлла аккуратно гладит его по спине, по плечам, а потом допивает свой виски.        — Чувствую, что Кроули, если залезет сверху, уже с меня не слезет. Зачем я только пошёл на это собеседование? Я ни черта не соображаю в их моде. Не ношу их Dolce & Gabbana. Они там все такие гламурные ходят. Особенно шеф, этот Кроули. Ты знаешь, твою мать, что он мужик? А я его за дамочку принял! Я настолько кретин, что мне ни о чём не говорило имя того, от кого дрожит вся модная индустрия. Это ад!        Андреа вливает в глотку виски, остатки блинчиков тоже проглатывая. Он утешений Михаэллы почти что не слушает. Он просто хочет хныкать, словно маленький мальчик, и рыдать от тоски. А ещё — потому что чувствует себя ничтожеством. Даже больше, чем когда пахал без отдачи в ничтожной редакции ничтожной газетёнки. ****        Андреа на этих бегах по утрам задыхается, отстаёт и хочет спрыгнуть в пруд к уточкам. За Гавриилом, побрал бы его нечистый, не угнаться. Этот фитнес похож, скорее, на гонку с препятствиями. Он от него не худеет ни на грамм (за неделю и полкило не скинул, а страсть к блинчикам так и не прошла), а только здоровье теряет. Дышать ему, бедняге, нечем. Колени подгибаются. Ноги болят.        — Да погоди ты, куда так спешишь? — кричит он оторвавшемуся намного вперёд Гавриилу. — Я не успеваю.        Гавриил лишь немного скорость снижает, но не останавливается. Андреа хочет кричать, плакать, материться погромче, рвать на себе волосы.        — Я не успеваю! — болезненно стонет Андреа, а выходит у него детское нытье. За которое он себя ненавидеть готов ещё сильнее. — Не слышишь, что ли?        Гавриил волосы напомаженные приглаживает, губы облизывает. Бегут они оба трусцой — охуенный спортивный мужик в дорогом костюме и брендовой обуви, и он, Андреа Сакс, плотный, жирком трясущий, похожий на пирожок. Огромный контраст. Невероятная картина. Аплодисменты, дамы и господа.        — Я мечтал работать в такой фирме, когда и фирмы-то ещё совсем не было, — облизав губы, говорит Гавриил, и Андреа чувствует уже, что упрёк получит, — когда был ребёнком, я думал, как же круто будет, если появится кто-то, заботящийся о внешнем виде людей. О том, чтобы серая масса перестала быть серой. Одевалась как полагается. Жила как полагается. Всё начинается с внешности. Когда ты меняешь внешность, ты меняешься изнутри. Или наоборот, одежда — это сигнал внутренних изменений, что в тебе происходят. Я мечтал работать здесь с юности. В такой компании. И, когда мечта осуществилась, я работаю над собой. Не остановился. Не топчусь на месте. Я знаю, для чего я это делаю. Потому что не могу подвести себя. Подвести кампанию. Подвести миллионы людей, таких же, как я, которые просто хотят быть успешными. Красивыми. И тебе, Зефирка Рафаэлка, нужно подумать: хочешь ли ты действительно работать с нами, или твой максимум — штаны старые протирать в старом дерьмовом кабинете старой редакции.        Гавриил пялится на Андреа сосредоточено, а потом бежит вперёд как заведённый.        Андреа вперёд не бежит, он отстал.        И впервые понимает, что был неправ. ****        Рыжая сука Мирей, по прозвищу Война, пьет капучино, уставившись в монитор. Андреа хочет с ней подружиться, Андреа в то, что она сука, не верит. Он перед собой амбициозную девушку видит, которая готова и в ногах валяться, если нужно, ради головокружительной карьеры. Андреа видит девушку, воспитанную на модных глянцевых журналах, умную, прилежную, готовую всегда быть на подхвате, страстно желающую лишь одного — чтобы её труд, наконец, заметили, чтобы её саму, наконец, оценили.        Рыжая сука Мирей, по прозвищу Война, хватает документы, как и все вокруг впадает в панику, хоть старается этого не показывать, при приближении дьявола всей компании. Она бежит за ним следом, как только он идёт в свой кабинет, докладывает, отчитывается, как и полагается делать перед Сатаной. А ему, Андреа, достаётся только брошенный на стол, почти в лицо, кожаный плащ.        Андреа вздыхает. Андреа включает компьютер, смотрит в экран, пока не начинают болеть и слезится глаза. Андера разгребает почту.        Финансовые отчёты отдельно.        Предложения о сотрудничестве отдельно.        Личные просьбы отдельно (хотя Кроули, всегда носящий исключительно чёрный цвет и чёрные очки, их выполнять не будет).        Его работа несложная, никто не поблагодарит. Хотя, конечно, незаменимая.        — Зефирка-Рафаэлка — едва только рыжая (не) сука Мирей, по прозвищу Война, из его кабинета выходит, голосом Кроули отзывается его телефон, — зайди ко мне.        О, чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Что ему нужно?        Андреа одергивает рубашку, белоснежную, мягкую, словно шёлк. Бежит в кабинет — шеф ждать не любит.        Стоит у двери, подходит к столу, чтобы быть на расстоянии вытянутой руки от начальства. Начальство сегодня в чёрном и, судя по мимолётному взгляду, на него, Андреа, брошенному, новый стиль замечен. И даже губы не поджаты (каждая муха, случайно залетевшая в кабинеты дома мод Dolce & Gabbana, знает, что, когда Кроули поджимает губы, это означает катастрофу пострашнее даже наступления конца света). Кажется, не так безнадёжен Андреа, как ему самому сперва казалось.        — Я хочу, чтобы ты пошёл со мной на благотворительный приём. Он состоится через месяц в Кардиффе. И это — самое гламурное модное событие года. Трепещи.        Андреа не понимает, почему он трепетать должен. Застенчиво улыбается. Тихо спрашивает:        — Но почему не Мирей? Она так старалась. Мечтает попасть на этот приём. Всё для этого делает.        Кроули склоняет голову, смотрит внимательно, глаза прищурив:        — Каждый год сюда приходят работать множество гламурных девушек, которые хотят выбиться наверх, свихнутых на своей внешности, помешанных на себе. А ещё сюда приходят парни, которые очень хотят отыметь всех. С сексом не задаётся, личная жизнь поганая (знаешь ты, что Гавриил и Вельзи, моя секретарша, уже третий раз разводятся, и, кажется, снова сойдутся?). Так вот, многие парни используют нашу модную компанию для самоутверждения. Мол, «я не лузер, я в модном гиганте работаю, мир моды — мой!». Мне это надоело. Потому, когда появился ты, я решил рискнуть. Думал: попробуем. Поработаем с человеком, от мира моды далёким как я от белого цвета одежды. Считай, что это — твой шанс. Надеюсь, я не буду разочарован, Зефирка Рафаэлка.        Андреа кивает. Улыбается мягко. Ямочки на щеках играют, наверное.        — Свободен — облизав губы языком змеиным, хрипит Кроули, и наливает вина.        Андреа из кабинета начальства выходит прибитым. Он больше постоянных звонков Кроули не боится. Он теперь боится, что, когда скажет рыжей Мирей, что его человек-змей в чёрном выбрал для ежегодного приёма, она превратиться в рыжую суку.        Он клянется, что подумает. Скажет ей завтра, с утра, перед приходом мистера Шефа на работу. Возможно, когда она будет менее напряжена. Если, конечно, такое вообще возможно, когда работаешь в «Dolce & Gabbana».        ****        Они с Михаэллой редко встречаются. Они с Михаэллой разговаривают теперь редко. И зря он, глупая Зефирка, наивный мальчишка, думал, что она обрадуется, когда он перед ней брендовую сумку на стол положит, последней модели. Но она только смотрит недоверчиво, с прищуром, и злую-злую усмешку скалит.        — Ты изменился, Андреа. Стал чужим. Мне это не нравится.        Андреа от изумления дышать боится, ресницами хлопает, словно девчонка:        — Что же во мне плохого? Что гардероб обновил? Стиль сменил? Отличную работу нашёл? Сумки тебе фирменные дарю, о которых все мечтают? Скажи мне, чем?        — Да, — кивает Михаэлла, и отпивает сока, — да. Именно этим. Ты стал другим. Ты отдалился. Все разговоры только о моде. О твоём этом приёме. Ты рассказываешь о мире, в который мне не попасть, игнорируя мой. Разве таким был Андреа Сакс? Разве я его таким знаю?        Она качает головой. Ей плохо. Горько.        Андреа тоже головой качает. Ему от обиды плакать хочется, стучать кулаками. Стукнуть этой брендовой сумкой из последней, только что вышедшей, коллекции, по голове лучшей подруги.        Почему он был интересен неудачником, и стал ненужным, едва удалось добиться успеха? Почему в её голосе столько зависти? Почему она не хочет разговаривать о его жизни?        Потому что, Андреа Сакс, с грустью думает он, ты — никто. И никому ты, глупый мальчонка, не нужен.        Андреа встаёт. Идёт к двери. Выходит на улицу в ночь. Хочет плакать, но гламурный чёрт снова не даёт ему на это времени. Задницей своей вертлявой чует бурю.        — Андреа, — голос саднит, разбитый, — приезжай ко мне домой. Привези отчёты.        — Но они же на завтра! Я ещё не закончил!        — Привози то, что сделал. Нам нужно их обсудить. Это безотлагательно.        Он бросает трубку.        Вот чёрт. Будь он неладен, змей-искуситель. Он, значит, в своей квартире на каком-нибудь троне восседает. А ты, глупый Зефирка Рафаэлка, бросайся, сломив голову, через весь город, несись, лети, спеши, не пойми, чего ради. Хорошо, он хотя бы от Михаэллы ушёл уже.        Он летит домой, радуясь, как ребёнок, что дом рядом. Потом летит домой к шефу, будь он неладен. Андреа всё ещё боится. Андреа всё ещё не уверен, что с таким как Кроули, он должен говорить на человеческом языке. Что такой как Кроули вообще человеческий язык понимает.        Он заходит осторожно. Крадётся. У Кроули красивая квартира. Уютная. Просторная. Много цветов, как Андреа и предполагал, исходя из его обстановки в кабинете. Очень стильная. Кричаще-модная.        Кроули сидит в кресле, откинувшись на подушку. В руках стакан держит. Судя по запаху, пьет коньяк. Не реагирует никак совершенно, пока Андреа к нему совсем близко не подходит, и руку ему на плечо не кладёт.        — Я привёз документы.        — Да, — вздрогнув, дёрнувшись, словно паралитик, кивает он, — да, конечно. Давай. Сейчас посмотрим.        Кроули рукой на мягкое кресло, напротив себя, показывает. Сесть приглашает. Андреа садится. Дрожит. Старается взять себя в руки.        Кроули берёт в руки пачку документов. Пересматривает каждый лист, по очереди. Едва не разливает коньяк. Ставит стопку на пол. Трёт глаза, до покраснения.        Он устал.        Андреа тоже становится плохо. У него ком в горле стоит, слюной брызжет. Он сдерживается с трудом, дрожать видимо начинает. Смотрит, не мигая. А потом швыряет на пол, у своих ног.        Андреа больно, будто плохо не Кроули, а ему. Он понятия не имеет, что делать. Не умеет он, глупый, людей утешать. Успокаивать, глупый, не умеет.        — Всё к чёрту, — выдыхает он, — не будем ничего делать. Прости. Я не в форме.        У него руки дрожат. У него пальцы сжались и побледнели.        Кроули плачет. Слёз на щеках нет. Но он плачет. Молча. Безудержно. Истерично.        Андреа подходит совсем-совсем близко. Садится на пол, рядом. Берёт обессиленную холодную руку.        — Вам плохо, мистер Кроули?        Тот смотрит пристально, губы кусает. Медленно кивает.        — Давайте поговорим о чём-нибудь. Не о компании. О чём угодно.        Кроули кивает снова. Глубоко вздыхает. Гладит по плечу.        И Андреа понимает внезапно: он втрескался. И, наверное, очень давно.        Пиздец.