Голуби

Николай целовал каждого свого голубя в блестящий клюв, привязывал к их лапкам маленькие письма, в которых были одному ему известные слова, и отправлял неизвестно куда, в дали, из которых они возвращались без писем и без ответов. Ведь вот уже два месяца, как он умер. Два месяца, как отправляет письма в никуда. Да, они, наверное, не достигнут получателя и через сотню лет. Или достигнут, когда кости того сгниют, когда он тоже окажется в пустом пространстве, заменяющем рай и ад. И больнее всего будет для Николая тогда получить ответ. Он хоть и не желал своей смерти, ведь нет никакого перерождения, чтобы обернуться птицей в конце своего пути и улететь, куда душа прикажет, но ещё больше он не желал смерти того, у кого он, бывало, ещё в России мог лежать на коленях долго-долго, зарываться носом в ткани рубашек, обнимать, чувствовать холодную руку в своих золотистых волосах и вечно спрашивать, пройдёт ли вдоль и поперёк распланированный год хорошо. Фёдор всегда был холоден и расчётлив, но, даже так, никогда бы он не позволил своему подчинённому пасть в пучины страшной печали и чувствовать себя отвратно, если этого, конечно, не предписал его идеальный сценарий. Удивительную особенность Фёдор в себе воспитал: в присутсвии этого загадочного человека Николай всегда становился куда спокойнее, и душа его скидывала всякий грязный балласт. Наверное, в Достоевском действительно был осколок чего-то божественного. Чего-то, чего он ни то был удостоен с самого раннего детства, ни то получил сам, своим тяжким трудом и борьбой в жалком человеческом мире, в тине которого огромных усилий стоит выплыть наверх. Эти усилия он и прилагал, доводя ситуацию до абсурда, медленно вылепливая из того тела, какого он был удостоен, оболочку Спасителя. И она куда больше походила на силуэт одного только Сатаны. Кто знает? Раз православные молитвы нуждающихся сирот и старух никогда не доходили до Святых, может быть, и до Фёдора письмо никогда не доходило. Ведь, по закону самого мироздания, те Святые, что и сами были сиротами и старухами, откололись от человека и теперь могли лишь улыбаться, сидя где-то там, в несуществующем, стёртом историей, Раю. Может, тот шанс, что жизнь дала Николаю на встречу с Богом, давно растворился. Но растворился он весьма приятно и торженственно, ведь Гоголь умер, исполняя свой долг, свою небольшую роль в том кукольном спектакле, что Достоевский умудрился развернуть в портовом японском городке. И в его последние минуты мысли были только о том, как удобнее сострить агентству, и думает ли о нём сейчас Фёдор, повёрнутый спиной к той убогой драме, что петляла на каждой странице обречённого романа, который будет написан в прахе Йокогамы. Поэтому, он целовал каждого голубя, как целовал бы Фёдора, если бы жизнь выдала ему нужные кости. Поэтому каждое письмо он наполнял бесконечной любовью, нежностью и уважением, какими только мог похвастаться простой шут, ослеплённый тем божественным светом, что нёс за собой не распятый Святой. Пусть Николай и пытался вести себя невозмутимо и бойко всю жизнь, стоя почти на равных с Фёдором, глубоко внутри он знал, что никогда уже не достигнуть ему той вершины, на которой, в блаженном свете и чужой крови стоял сам Бог. И на эту вершину уже никак не взобраться, а чтобы выстроить такую же, Николаю надо будет сотню раз умереть и побороть свою плоть, чтобы воскреснуть. Сейчас никакую плоть не побороть, ведь её уже и нет. Остаётся только писать на собственных костях, пальцем, измазанным в высохшей тёмной крови, вырисовывать полустёртые буквы и распускать голубей с письмами по всему белому свету, в надежде найти нужное направление. Остаётся только одаривать клюв, лоб, шею, грудину, крылья лёгкими поцелуями, грезя о том, чтобы однажды целовать так Фёдора, кожа которого будет обжигать губы своей недосягаемостью и одной только мыслью о том, что вот он, прямо здесь, открыт и готов ко всему, чтобы не пришло в голову такому дураку, как Николай. Но тому в голову ничего и не придёт, ведь осквернять Бога, который так щедр к человеку и даже не грезит о собственной единичной власти над всеми богатствами мира, своей человеческой похотью — слишком низко и мерзко. Николай отпускает голубей куда-то, где они найдут Фёдора — «Бога, кожа которого сотканна из белого полотна; тёмные, словно северные сумерки, волосы вечно беспорядочно спутаны от долгих бессонных ночей, после которых было не до расчёсок, а до одной только пары часов сна; а глаза хранят миллион стеклянных эмоций, словно в них отражаются чувства каждого живого существа, потерянного в мире и из этой какофонии призрачных образов возникает он — мягкий блеск, что сопровождает туманный взгляд, присущий одному тебе на всём белом свете». Так Гоголь пишет в своих письмах, а потом долго думает о Фёдоре и о том, каким он его застал в последний раз, какое божественное снисхождение сам Достоевский сыскал для Николая. О том, как Николай чуть ли не руку ему целовал, перед тем, как они навсегда смогут разойтись по своим местам на шахматной доске и за её пределами. Голуби, белоснежные, аккуратные и тёплые, улетают, взмахивая легкими крыльями, которые не несут за собой ни одного греха. Улетают с пылкими чувствами и пламенными речами в посланиях, которые канут в бездну и никто их уже не прочитает. Николай иногда машет им рукой и еле заметно улыбается, как улыбался на прощание своему недосягаемому идеалу, опускаясь всё ниже и ниже. Однажды его письма смогут дойти и тогда в них Николай расскажет о каждом вздохе, что посвятил он одному единственному адресату, о каждой молитве, что он вознёс. А голуби, наконец, радостно заворкуют и поднимут головки вверх, туда, куда они снова доставят расцелованные перья.