Пиано

Когда все успело стать так сложно? Ты улыбаешься, в серых глазах поблескивает солнце, а вокруг головы как будто показался нимб. Ты казался ангелом. Если бы на самом деле не был демоном. Из-под твоих пальцев льется музыка, прекрасней которой я ни разу не слышала. Музыканты были до тебя, будут и после, но такой музыки — никогда. Ты улыбаешься, стоит нащупать левой рукой первый аккорд, а я смеюсь, стоит тебе скривиться от диссонанса в правой руке из-за плохо настроенного инструмента. Лучи солнца пляшут в платиновых прядях, а я прихожу к мысли, что мое солнце — это ты. И ничто этого не изменит. Когда я увидела тебя в первый раз — высокого, по-аристократски выправленного, с серыми глазами, метающими молнии, я сразу поняла — нам не по пути. Ты был павлином. Я — серой мышью. У меня за плечами скудное образование музыкально-драматического кружка, а ты презрительно закатываешь глаза и со скучающим видом перечисляешь все инвенции Баха. Ты смотришь на меня. Оцениваешь. Отводишь взгляд. «В ней таланта ни на грамм» В мыслях. Невысказанно. Оттого и так громко для меня. Шепоток твоим голосом твердит мне это до самого вечера. Зачем? Зачем ты играешь нашу с тобой музыку? Ах, да, прости, забыла - не нашу. Есть ты, а есть я. Мы - не существуем. Есть ты и Астория, я и моя боль. Но эта музыка... Она наша. Такая нежная плавная, и приносящая титаническую боль, будто сердце вмиг остановилось, а ты вырезал его из груди тупым ножом. Перед глазами проносятся воспоминания всех наших встреч, ты грустно улыбаешься, переходя к пассажу на четвертой странице, а я ментально плачу. Для тебя все в порядке и я все еще такой же родной человек. Друг. Друг... Но для меня... Я видела тебя с Асторией вчера. И бежала. От тебя. От неё. От вас. Ты для меня - все. Я для тебя - не она. И от этого не хочется жить. Ты ни с кем не разговариваешь. Сидишь один. Или играешь. Играешь, играешь, играешь, будто кроме тебя и фортепиано нет никого ни в классе, ни в целом мире. Я незаметно кошусь в твою сторону, упираясь взглядом в прямую спину, стараясь делать вид, что слушаю Джинни, и предательская мысль, засевшая в голове, заставляет закусить щеку изнутри, чтобы боль отрезвила рассудок. Нарцисс он. И совсем не прекрасный. Мне приходится вкладывать все свои силы, жертвуя сном и, практически, здравым рассудком, чтобы стать лучшим музыкантом, чем я есть сейчас. Я пытаюсь выучить, вызубрить, понять; сутками сижу за таким по-родному уже ненавистным фортепиано, чтобы стать лучше, чтобы быть наравне. Со всеми. С тобой. Мне тяжело. Я не жалею ни себя, ни сил, лишь бы выжить в жестоком музыкальном мире, не оставляя в себе и капли жизненной силы. Да, действительно, лишь бы потом такой сноб как ты пришел, и указал мне, что «пюпитр, вообще-то закрывать надо». Нарцисс. С презрением. Скривив губы в брезгливой гримасе. И ужаснувшись, что переняла от тебя какие-то черты. Я отказывалась признавать, что это всколыхнуло во мне какие-то чувства кроме безразличия. Ты щелкаешь пальцами, стараясь вспомнить что-то, а я покорно жду, сжимая в руках охапку нот, стараясь не выдать подступающей дрожи в руках, когда я вижу как ты закусил губу. Я склоняю голову вбок и, прерывисто вздохнув, гоню все мысли из головы, стараясь не думать о том, каковы твои губы на вкус? Мягкие? Шершавые? Тонкие, но такие красивые, что хочется провести пальцами, чтобы ощутить всю их… реальность. — …и вот поэтому мне нравится джаз. Он дарит ощущение… — Свободы, — заканчиваю за тебя я, стараясь скрыть предательскую улыбку и облизываю пересохшие губы. Ты растягиваешь уголки губ в теплой улыбке. — Да, свободы. Когда все успело стать так сложно? Когда я видела тебя уже где-то в сто первый раз, я все еще считала тебя напыщенной пустышкой, с двумя лишь умениями по жизни — презрительно кривить губы подобно рогатому демону, и виртуозно играть, слово ангел, сошедший с небес. Ты был для меня ненавистным идеалом пианиста. Я была для тебя гривастой зубрилкой, не способной с первого раза сыграть сразу двумя руками несложный пассаж даже в до-мажоре. Боже мой, какой же ты нарцисс. Ты не здороваешься. Не прощаешься. Приходишь и уходишь, будто это тебе все должны. Я фыркаю, закатывая глаза, когда ты снова, в своей презрительно-насмешливой манере, прерываешь отвечавшего Невилла и, поправив растрепанные (почему-то) платиновые волосы, с таким же напыщенным видом продолжаешь поучать его в теме искусства эпохи Барокко. В тот день мне снились балы с напыщенной музыкой, и светловолосый принц с холодными глазами и точно таким же сердцем. Когда количество наших с тобой пересеканий перевалило за полсотни, я сидела в кабинете и, яростно впившись взглядом в клавиатуру, пыталась вспомнить вторую акколаду той пьесы, которую мне сдавать через два часа. В этот — пятьсот первый раз, ты просто подошел, неспешно, но от этого не менее величественно, и просто проиграл два такта, которые я забыла. Хмыкнул. Ухмыльнулся уголком губ. Какая-то искра мелькнула в твоих глазах, но стоило мне вглядеться в них тщательнее, как ты упорхнул, оставив шлейф недосказанности и горький призвук шепота благодарности. Я сдала на «отлично». Люблю сидеть с тобой за одной партой. Никто не видит как мы можем обмениваться записками или просто играть в шашки на твоем телефоне. В шахматы я не умею, но ты говоришь, что шашки — тоже неплохо. Я проигрываю каждый раз. Но ты все равно снова и снова предлагаешь мне партию, заранее зная, что я буду пыхтеть, кусать губы, сжимать кулаки, пытаться выиграть, и почти одержав победу, проиграю. Ты знаешь. Но все равно играешь только со мной. «Любовь — это когда ты все равно играешь, заранее зная исход игры», — будто тысячу лет спустя прочла я надпись на наклейке жвачки, и, тяжело вздохнув, сдержала горькие слезы разочарования и, хотела было смять бумажку, когда, дойдя до урны, неожиданно струсила, аккуратно положив наклейку в дневник. В нашу вынужденную девятьсот сорок четвертую встречу нас поставили играть в дуете. Мне хочется застрелиться. Я вхожу в класс неспешно, оглядываясь по сторонам и гордо вскидывая голову. Ты уже сидишь на своем месте — за первым роялем и поверхностно рассматриваешь ноты. Как будто я и не существую. Преподаватель приглашает меня на свое место и с этого момента я не могу вспомнить ничего. Все дни перед выступлением для меня смешиваются в одну сплошную мешанину, и я не могу вспомнить с какого момента мы стали не просто кивать в знак приветствия, а язвительно выплевывать фамилии. — Грейнджер. — Малфой. И спустя то ли вечность, то ли мгновение: — Драко? — Доброе утро, Гермиона. Я не заметила как мы стали задерживаться на репетициях дольше положенного, оставаясь лишь вдвоем — отрабатывая без преподавателя. Не заметила, как стала привыкать к шуткам и едким комментариям, горящему огню серебристых глаз и доброй улыбке. — Слышал? Завтра вечер джаза, пойдем? — Нет, прости, — даже не взглянув, блуждая мыслями где-то далеко, — обещал Астории прогуляться. Ах, да. Астория. Склеив улыбку по осколкам, и почти не дрогнув лицом, я поёжилась. Разбита. Хотелось содрать с себя кожу. И кричать, кричать, кричать, пока голос не пропадет, пока пустота где-то в районе сердца не исчезнет, пока… Но сейчас легкие заполнило тягучим дегтем. Больно. Невыносимо. — Мне кажется в пятом такте нужно немного оттянуть, чтобы получился какой-то драматический эффект, — сильно жестикулируя, произносишь ты во время одной из репетиций где-то около двухтысячного раза. — Тогда это уже не классика, а джаз будет. — Ты разве против? — Нет. Я люблю джаз. Как и… Когда все успело стать так сложно? — Мне предложили билеты в оперу. Так что… — То есть, это ты меня так приглашаешь, — я сузила глаза, склоняя голову и скрестив руки на груди. Он проигнорировал мой вопрос. Мы виделись три тысячи восемьдесят первый раз, играли вместе в ансамбле и иногда здоровались по имени. Иногда. Очень редко. — Думаю, чтобы появиться вовремя, нам нужно выйти в половину четвертого. И исчез. Испарился. Оставляя меня в одиночестве прикрывать глаза в молчаливом наслаждении и сжимать губы, стараясь не расплыться в идиотской улыбке. Тогда, сидя на опере, ты и сказал девять слов, которые заставили меня сперва воспарить к небесам, а затем пронзить мое сердце осиновым колом, оставляя умирать, истекая кровью. Разбив мечты и надежды. Разбив меня. — Есть одна девушка… Три. Я замираю, перестав дышать. — …она мне нравится. Шесть. Перевожу взгляд, стакиваясь со взором серебристых глаз. Нарцисс. Но до чего же прекрасен. — Её зовут Астория. Девять. Девять слов, а я ничего больше не слышу. В голове лишь тонкий ультразвук — крик дельфина. И головокружение, словно на детской карусели. Девять слов — столько нужно для убийства. Я хмурюсь, стараясь, разобрать второй лист несчастной пьесы, которую мы снова играем вместе. Отгремев с концертом первого произведения мы произвели фурор, и преподаватель захотел еще. А я не хотела. Или хотела? И все же?.. Перед глазами все плывет, и я уже не различаю где ми, а где соль. Он подходит и играет с листа ту самую, сложную только для меня, часть и легко улыбается. Я вглядываюсь в его глаза, глаза цвета грозового неба, пытаясь добраться, казалось, до самой его сути и терплю поражение. Он выпрямляется и собирается уходить, бросая на меня взгляд, полный сожалений. — Почему ты сыграл так… — Свободно, — хмыкает он, не поворачиваясь. На мое немое утверждение он глубоко вдыхает и тихо, растягивая слова, произносит: — Потому что мы играем джазовый элемент. Я люблю джаз. Как и… Глубокий вдох, обхватывая себя за плечи и стараясь унять дрожь. Как и его. Мне остается глядеть ему вслед и трясти головой, приходя в себя. Тяжело, будто пробираюсь сквозь толщу льда — точный оттенок его глаз. — Слышала? Завтра вечер джаза, пойдем? Он хмурится, ожидая моего ответа и смотрит с такой надеждой, что я неволько начинаю вертеть кольцо на пальце, пытаясь отвлечься. — А как же Астория? — мой голос дрожит, и я проклинаю себя за этот вопрос. Мои глупые чувства — не его дело. У него есть Астория, а я — я просто напарница. Никто, по сути. — С ней покончено. Я вижу тебя восьмой раз в жизни, и точно знаю, что нам не по пути. Ты сидишь в кафе совсем один — то ли одинок, то ли "слишком свободен", помешивая чай с молоком. В моей кружке кофе без сахара, и я уже сейчас знаю, что мы с тобой — понятия несовместимые. Ты не видишь меня, но я почему-то не могу оторвать от тебя глаз. Сидишь ровно, расположившись на стуле подобно королю Георгу, лицо бесстрастно, а длинные пальцы аккуратно помешивают чай в бумажном стакане. Ты слишком дорого выглядишь для этого стакана. Но это не мешает мне завороженно наблюдать за изящными движениями кистей. Павлин. Нет, нарцисс. Ты играешь, а я застыла у дверей, не смея зайти и нашуметь, сбив тебя с ритма. Мелодия такая нежная, неспешная, и пропитанная переполняющими чувствами, что легкая улыбка и застилающие глаза слезы появляются сами. Эта музыка — воплощение любви. И я закрываю глаза, позволяя отдаться эмоциям. — Почему… Я не могу закончить вопрос, ведь в горле стоит ком, говорить трудно, и я лишь смотрю, смотрю, смотрю тебе в глаза, сидя непозволительно близко — разучивая третью страницу новой пьесы. Той, которую ты пятнадцать минут назад играл полностью, заставляя меня плакать. — Так? Не спеша, не добавляя ничего от себя? — Так тихо. Он подается ближе. — Потому что пиано. Иногда музыке достаточно шепота. И, сократив расстояние до каких-то миллиметров, ты все еще смотришь мне в глаза. Наши носы соприкасаются, а, дыхание смешивается в одно. Твои губы мягкие и шершавые одновременно, а по вкусу напоминают музыку. Цитрус и мята, яблоко с корицей — невозможно представить вместе, но ты — воплощение всего и сразу. Из-под твоих пальцев льется музыка, прекрасней которой я ни разу не слышала. Музыканты были до тебя, будут и после, но такой музыки — никогда. Ты улыбаешься, стоит нащупать левой рукой первый аккорд, а я смеюсь, стоит тебе скривиться от диссонанса в правой руке из-за плохо настроенного инструмента. Лучи солнца пляшут в платиновых прядях, а я прихожу к мысли, что мое солнце — это ты. И ничто этого не изменит. Иногда в любви, как и в музыке — достаточно шепота. В нашем случае — робкого пиано.