Свидание с вечностью.

В доме Людвига много старых вещей: полотна, с потрескавшейся от времени краской, потускневшее золото картинных рам, утратившие фарфоровые блики вазы, печально-скрипучая мебель, пахнущая теми забытыми-стертыми веками. Людвиг любит сидеть за столом, на который даже облокотиться-то страшно, водить пальцами по темному дереву, ловить взглядом мимолетные блики-огоньки на гладкой поверхности. Людвигу нравится очерчивать кончиками пальцев лик прекраснейшей девы, изображенной на картине, прикасаться к мельчайшим трещинкам и вдыхать почти исчезнувший запах потемневших от времени красок. С этими запахами приходит покой - застывший, немного усталый, приносящий сладкую расслабленность. А еще - ноющую где-то под стальными прутьями ребер тоску. У Людвига в комнате висит портрет - не такой старый, как остальные, но самый любимый и еще самый ненавистный. Глаза-льдинки, синие-синие, утягивающие вглубь холодных вод, слишком яркие даже для искусственно состаренных красок, кожа светлая-светлая, будто меланина в ней критически мало, и вся она такая выбеленная, словно мелом осыпавшимся нарисованная. И имя у нее тоже такое холодное-заснеженное, шепчущее и запретное - Наташа. Мюллер боится прикасаться к этому портрету, словно он, подобно женщине на нем, может ожить и брезгливо скривиться, когда чужая рука коснется нарисованного лица. Он никогда никому не рассказывает о своих увлечениях. Ни о старых вещах, ни уж тем более о ней. Она кажется ему такой же старой вещью, как те, что окружают его. Вечная девушка-женщина, всегда молодая, стоящая выше, чем древность - древность, она разрушится, покроется сетью мелких трещинок, превратится в песок. Наташа не уйдет во временную лету и не похоронит красоту под тоннами песка, она будет жить, кажется, всегда. Наташа для него - самая красивая вечность, самая желанная и самая недосягаемая. Мюллер любит за ней наблюдать. Смотреть, как поправляет изредка светлые волосы и как аккуратно складывает хрупкие ладони на темных юбках неизменного платья, как гордо держит осанку и смотрит - всегда, неизменно всегда - куда-то в сторону, на брата иль сестру. Людвиг хотел бы хоть раз заглянуть в ее глаза и боится своего желания - он бы не устоял. Схватил бы, даже против воли, украл у всего мира, оставил бы в своей комнате и любовался бы, только он, только для себя, только его вечная Наташа. Только вот она никогда даже не остановится рядом. Всегда далекая Наташа. Людвиг четко чувствует грани - полутона, намеки, недомолвки, пороги, через которые можно и нельзя переходить. Этого порога нет или он настолько ослеп, что уже не видит его. Мюллер уверен, что в пустом коридоре они сталкиваются случайно, и разум послушно принимает эту установку. Только когда она так близко, что он чувствует ее ненавязчивый терпко-горький запах, похожий на аромат диких трав, расчетливый разум забывает предупредить, что можно делать, а что нельзя. - Госпожа Арловская, - оклик получается негромкий, но Наташа останавливается, коротко и недовольно оборачиваясь, - я хочу пригласить Вас завтра к обеду к себе. Дела лишь официальные, не подумайте ничего дурного. Он не знает, зачем оправдывается, да и Наташа думает о нем гораздо больше дурного, чем все остальные вместе взятые. Людвиг не выдает волнения - спокоен и собран, терпеливо ждет ответа и голос у него совсем не дрожит, такой же, как обычно, но славянка усмехается, и уверенность камнем ухается вниз. Она не смотрит ему в глаза, куда-то ниже, на воротничок отглаженной светлой рубашки, но так, будто все знает. Все, все, все, и Мюллеру от этого не по себе. - Быть может, - небрежно бросает и, по-военному развернувшись на каблуках, уходит. Она не приходит к обеду, а он не ждал, будто заведомо ранее знал, что Арловская никогда не переступит порог его дома. Только на портрет сейчас смотреть отчего-то не хочется. Людвиг прикрывает глаза, откидываясь на спинку кресла, вслушиваясь в уже вечернюю тишину. Мысли-обрывки, движения-недомолвки, смятение-неосознанность.. ревность? Да, ревность. Потому что она наверняка снова со своим братом, грезит о свадьбе и детишках. Женщины - глупые создания, но ни на йоту менее желанные от этого. Людвиг то ли не слышит, то ли не желает слышать настойчивого стука в дверь - грани подсознания и реальности стираются, будто надпись на песке. Он напоминает себе, что это, возможно, какой-то курьер с важными документами или еще кто-нибудь по работе. К нему часто заходят с такими делами, вопреки всяким его молчаливым протестам. За открытой дверью не курьер и не дипломат, за ней - вечность. Кажется, немного замерзшая, уставшая после перелета, недовольно на него смотрящая. Наташа раздраженно дергает плечом и что-то говорит - Людвиг не слушает. Мюллер чувствует, как заходится у него сердце и чуть дрожат руки. Находиться с ней в одной комнате сложнее, чем казалось раньше. Раньше - это собрания, много людей, важные вопросы, пустая болтовня Альфреда. Сейчас - это полумрак и молчание, взгляды в сторону и здесь их только двое. Он принимает ее пальто, нарочито-случайно касаясь рукой ее руки, незаметно для себя вздрагивая и снова наблюдая эту усмешку в уголках тонких женских губ. - Наташа.. Он не отдает отчета своим действиям, когда сам притягивает к себе и прижимается губами к прохладному виску, зажмуривая глаза, зная, что сейчас оттолкнет и больше никогда не придет в его дом. Людвиг все так же любит старые вещи. Читает почти рассохшиеся книги, бережно придерживая пожелтевшие, норовящие вылететь из переплета страницы, прикасается невесомо к клавишам рояля, принадлежавшего давно умершему пианисту, чудом еще поддающемуся настройке. Только портрет он снял и, спрятав в пыльную кладовку, постарался забыть, где оставил ключ. Не видит теперь глаз-льдинок и не любуется светлой кожей, запрещает себе думать о ней. И при встрече поджимает губы, стыдливо отводя взгляд в сторону, так и не извинившись ни тогда, ни сейчас. Наташа усмехается и как-то ненавистно даже щурится. Вечная девушка-женщина, самая желаемая и самая недосягаемая вечность, которой Людвиг теперь уже боится обладать.