Hassliebe

Часть 3. Die Hassliebe. Любовь/Ненависть.

      Джон часто размышлял над тем, можно ли любить, и в тоже время ненавидеть. Или ненавидеть, и в тоже время любить. В нем часто уживались качества, по природе своей противоположные друг другу: иногда он был чрезвычайно жесток к людям, иногда мог вести себя, как беспомощное напуганное дитя. Джон мог быть презрительным и едким, а мог быть покорным и нежным. Мог быть как другом, так и врагом. Он был человеком-контрастом, непостоянным ветром, который сегодня беспощадно поддувает под куртку и холодит до самых костей, а завтра нежно путается в волосах.       Соответственно, вполне ожидаемо, что рано или поздно он бы испытал на себе этот странный микс, когда в одном флаконе смешивается презрение, непонимание, обида, гнев, и вместе с тем неостановимая тяга, желание и страсть, затмевающая рассудок. Наверное, бóльшей неожиданностью для него стало то, к кому он испытывал эти противоречивые чувства. Это был Пол. Да-да, тот самый милый старина Пол, с которым они вместе взбирались на самую вершину, сами того не ведая. Тот самый Пол, который еще будучи школьником подражал Джону, и одевался как Леннон, вопреки недовольству отца. Тот самый Пол, у которого в глазах зажглись фейерверки, когда Джон сказал ему, что он «вылитый Элвис». Тот самый Пол с большими блестящими глазами, в которых читалось обожание, когда Джон глядел в них. Да, раньше это было действительно так…       А сейчас есть укоры, недомолвки, иногда — звенящее молчание. Больше нет зеленых фейерверков в больших глазах. Они затягивали Джона, эти глаза, даже когда перестали смотреть на него с детским обожанием. Манили и завораживали. Пол больше не жаждет внимания Джона, а, наоборот, избегает даже лишний посмотреть в его сторону. Словно ему больно глядеть на него, или на сидящую рядом японку. Иногда Леннону кажется, что все это из-за того, что МакКартни знает. Джон старательно вылавливает каждый взгляд на себе, пытается прочитать в нем правду. Единственное, что ему удалось выяснить, так это то, что у презрения есть свой оттенок. Зеленый. У презрения были свои глаза: круглые, блестящие, болотного цвета с оттенком гниющей древесины. Презрение смотрело на него, выглядывая из-под плотного занавеса загнутых кверху ресниц. Иногда это было секундное переглядывание, а иногда они старались прожечь во лбу Джона дыру. У презрения были глаза Пола МакКартни. Но кроме этого, Леннон увидел в них некое знание, которое его сильно беспокоило. Он искренне хотел верить в то, что ему это чудилось, но Пол иногда смотрел так, словно все помнил.

Вопрос: О чем таком мог знать Пол МакКартни, что это беспокоило бы Джона Леннона?

      Джон подозревал, что Пол помнил, что произошло на дне рождения Брайана, — их менеджера, да упокоит Господь его бедную душу. Паранойя зашла так далеко, что иногда Джон думал, что Пол знал не только о том случае. Что МакКартни вовсе не спал тогда, в Гамбурге, лежа на другой стороне койки, пока Джон по непонятной причине долго пересчитывал покоящиеся на щеках ресницы, а затем наклонился, коснувшись губами лба, с которого предварительно убрал мешавшие темные пряди. Лоб у Пола был теплый, а пальцы на ногах холодные — они случайно мазнули Джона по ноге, когда их хозяин заворочался.        Может ли быть такое, что Пол только притворялся спящим, когда Леннон подбирался к нему почти вплотную, чтобы жадно втянуть запах его волос? Эти странные порывы иногда накатывали на Джона, побуждали в нем острое желание касаться. Он боролся с ними, но противостоять им было абсолютно невозможно, особенно когда объект воздыхания лежит сбоку, такой маняще теплый и уютно сопящий. Чаще всего Джон просто смотрел, внимательно разглядывая в темноте каждую черточку на спящем лице, или еле-еле кончиками пальцев касался шелковистых прядей. Пару раз он заходил дальше, и провел указательным пальцем по выпирающим позвонкам. Один раз он дал осечку и поймал дыхание спящего легким поцелуем. К его счастью, затем у них появились деньги на раздельные койки, а затем и номера. Прошло два года, и, казалось бы, внезапные порывы нежности по отношению к Полу его больше не обуревали. А затем случилась та злополучная вечеринка в новом доме Эпстайна, и Джона накрыло чертовой волной.

Список присутствующих на том торжестве: Брайан Эпстайн — именинник; четыре ливерпульца; толпа незнакомых и знакомых им персон; море алкоголя и ещё больше наркотиков.

      Все начиналось относительно цивильно. Первая часть праздника проходила в ресторане со всеми родственниками и другими приличными людьми. Вторая часть наступила после девяти вечера, когда менеджер любезно пригласил «мальчиков» к себе праздновать новоселье. Они все крепко напились, а Пол, к тому же, умудрился хорошенько укуриться травой. Обычно он действовал осторожно, но в тот день пил наравне со всеми, а может и перепил самого Леннона, вследствие чего оказался самым пьяным.       Когда одна милейшая особа недвусмысленно предложила ему уединиться на втором этаже, Джона удивило то, что МакКартни был в состоянии полутвердо стоять на ногах и подниматься по лестнице, почти не шатаясь. Джона также удивило то, с какой легкостью он принял это предложение. Честно говоря, его это немного взбесило. Оставаться на первом этаже совершенно не было сил — с двух сторон его облепили женщины, заливая лесть ему в уши. Он слушал их лепет в течении получаса, пока духота, стоящая в гостиной, окончательно не осточертела, и нашел в себе силы подняться наверх. Почему-то мысль, что МакКартни может быть на втором этаже, не давала покоя. Особенно учитывая, что он может быть там не один… Джон дернул ручку первой попавшейся двери, и залетел в нее.       Леннон не сразу понял, что зашел в ванную комнату. Он ощупал руками раковину перед собой. Было темно — свет оставался выключен, но это не доставляло дискомфорта, а, наоборот, принесло глазам некое умиротворение. Вдруг тишину разрезал шорох справа, тихий стон. Сиплый голос пробудился из темноты. Джон узнал, кому он принадлежал.       — Это ты, милая?       Глаза чуть привыкли к темноте, и разглядели силуэт на крышке унитаза. Фигура зашевелилась и сделала попытку подняться. С первого раза не получилось, и пришлось помочь себе руками. Она облокотилась о кафельную стену, прижавшись к ней затылком, и снова издала приглушенный стон. Видимо, у МакКартни болела голова. Джон сделал шаг навстречу, обхватив его поперек туловища. Он хотел помочь другу добраться до кровати, но тот расценил это как недвусмысленные объятия, и глупо захихикал. Он положил руки на чужие плечи, чуть прижав Джона к себе. Леннону не нужен был свет, он прекрасно знал, что у МакКартни в тот момент опять сморщился нос и натянулись морщинки под глазами.       

Важное дополнение: Джон Леннон тоже был вусмерть пьян.

      Джон уткнулся носом в изгиб шеи, жадно вдыхая запах лосьона для тела. Одного запаха было мало, Джону хотелось попробовать его на вкус. В ход пошли губы: они сначала просто елозили по коже, и только потом начали давить, ласкать. Пол опять хихикнул, то ли оттого, что ему было щекотно, то ли оттого, что приятно.       — Ты высокая, — пролепетал МакКартни, а в следующую секунду застонал. Джон его укусил. Оттянул зубами тонкую полоску кожи у ключиц и засосал внутрь. Он не видел, как покраснела кожа в том месте, но был в этом уверен.       Джон еще какое-то время изучал губами открытые ему участки кожи, пока Пол не выгнулся ему навстречу. Следующее открытие— выпуклость в его штанах — поразило Джона. Еще больше его удивило, что его собственная рука нырнула в эти самые штаны, сжала через ткань трусов налившуюся свинцом плоть, а потом и вовсе начала надрачивать её. Пол пыхтел наверху, вжавшись в холодную стену, и его ноги совсем подкосились. Джону пришлось навалиться на него, чтобы удержать на месте.       Все закончилось достаточно быстро. Пол был похож на пружину: он весь сжался, а через секунду выпрямился, и совсем обмяк в руках Джона. У Джона вкус его кожи остался тлеть на языке, а запах лосьона через ноздри глубоко проник в память. В ушах эхом раздавались тихие вздохи и постанывания. Леннону показалось, что он сошел с ума. Он вышел на балкон и долго пялился на свою руку, как на предателя. Рука вовсе не стыдилась содеянного, ей все понравилось, даже хотелось большего: пройтись по выпирающим позвонкам, как по клавиатуре фортепиано, зарыться пальцами в густые волосы, сжать собственническим жестом мясистость на бедрах, ей хотелось изучать ладонями каждый выступ на рельефе тела МакКартни. Иногда Джону казалось, что он сам — эта самая рука, одержимая желанием касаться. Что он сам себя предал, потому что не думать о Поле в таком ключе казалось невозможным.       Леннон долго не хотел признаваться в этом самому себе, что порождало ещё большую ненависть, которая вскипала в крови и зудела под кожей. Он ненавидел ту часть себя, которая хотела Пола и ни о чем не сожалела, которая вспоминала общую койку в Гамбурге и приоткрытый во сне круглый рот. Джон не хотел признавать её, упорно прятал глубоко-глубоко за стеклами очков, потому что глаза все отражали. Они тоже предали его, выдавая во взгляде слишком многое. Они жадно скользили по фигуре Пола, когда тот был в неведении. Джон боялся смотреть в упор, потому что его зрачки стремительно расширялись, как при приеме наркоты, и это было сложно не заметить. Хоть длилось это и ничтожную секунду, но они, как маленькие черные, дыры почти перекрывали края карей радужки, расползались по всему радиусу, прежде чем вновь стать обычного размера. Глаза — предатели, в них кричит болезненная нежность, граничащая с отчаянием.       Но главный предатель Джона — алкоголь. Он всегда делал Леннона агрессивно-возбужденным, неконтролируемым, и порой жестоким. Джон редко доходил до этой стадии опьянения, но в следующий раз все опять вышло из-под контроля. Была вечеринка, смертельно скучная вечеринка, и все, что оставалось ему — это пить. Дом был полон любезных лиц, их пустыми вежливыми разговорами и картонными улыбками. Джон абстрагировался от всего, усевшись на кожаное кресло. Йоко примостилась на подлокотнике и молча курила. Стакан с течением времени опустошался и заново наполнялся. Но Джону казалось, что этого мало.       Важное дополнение: тот период жизни Джона Леннона был весьма мрачным и трудным.       Ещё одно важное дополнение: было ли это последствием трудного периода жизни, или его причиной, но факт остается фактом — Джон сидел на наркотиках.       Леннон изучающе вертел в руках прозрачный пакетик. Йоко и ухом не повела, и с таким же невозмутимым видом продолжила курить пачку «Кул». Зато одно лицо в толпе отреагировало. Картонная улыбка стекла вниз, и человек подошел к их маленькому кожаному островку. Тон, которым он произнес следующую фразу, разительно отличался от интонации, с которой он вел светскую беседу пару секунд назад.       — Когда ты уже бросишь эту дрянь?       Этим человеком был Пол МакКартни. Он имел в виду содержимое пакетика в руках Джона, но тот подумал, что речь шла о его спутнице. Хотя, может, Пол действительно считал Йоко дрянью, хоть и не имел её в виду в данном случае. Джон среагировал незамедлительно — вскочил на ноги и схватил обидчика за грудки. Безупречное лицо МакКартни исказилось разочарованной миной. Он досадливо поджал губы, почти прошипев:       — Поговорим наверху.       И подтолкнул Джона к лестнице. На них уже успели кинуть пару косых взглядов, и это ему сильно не понравилось. Пол не хотел запомниться публике в таком свете, и уж тем более, чтобы Леннон на людях обдолбался белым порошком. То ли искренне переживал за друга, то ли не хотел портить имидж группы.       Напряженная спина Джона маячила впереди во время подъема на второй этаж. Уже наверху он круто развернулся, и почти втащил Пола в какую-то комнату. Вжал лопатками в стену, и угрожающе уставился прямо перед собой. Тот ужом извивался в мертвой хватке, пытался выкрутиться. Джон в ответ только сильнее сжал чужие запястья, и сердце его бешено колотилось от злости. Через какое-то время Пол, обессилев, расслабился — если алкоголь давал Леннону буйственную энергию, то у него он отнимал все силы, и наполнял тело беспомощной ватностью. Пол пожалел о том, что выпил чуть больше обычного, но ведь это было бы ужасно грубо с его стороны — отказывать, когда тебе льстиво доливают в бокал. Джон не отпустил его, а продолжил всматриваться потемневшими глазами в лицо Пола: его губы, сжатые в полоску, расслабившись, снова приняли округлую форму и приоткрылись, нахмуренный лоб разгладился, а два окна с видом на лужайку — широко распахнутые глаза — захлопнулись и спрятались за плотным занавесом тяжелых век, и только ресницы на них заметно подрагивали, выдавая напряжение хозяина.       Затем — вспышка в мозгу. Джон почувствовал знакомый, успевший отпечататься в памяти, запах лосьона для тела. Глаза-окна снова распахнуты настежь, и лужайка в них мерцает в лунном свете, словно кто-то рассыпал по траве изумруды. От них веет вечерней прохладой. Был бы Джон более трезвым, он бы напомнил себе, что от них надо бежать, что нет никаких изумрудов и лунного блеска, это все — болото, которое пытается его затянуть.       Джон попался. Да, сейчас он держал руками МакКартни, схватив его, но попался именно он. Джона охватило чувство более безумное, чем гнев. Он вспомнил койку в Гамбурге, вспомнил то, что было на вечеринке в доме Брайана. То есть, он никогда не забывал, скорее боялся даже думать об этом. Алкоголь сделал его бесстрашным, настолько бесстрашным, что это граничило с глупостью. Алкоголь стер последнюю границу — расстояние между губами.       Целовать Пола было сладко и гадко. Словно делаешь жизненно необходимый глоток лекарства, но на вкус оно противное, невкусное. Или наоборот, — пьешь глоток живительного пойла, которое разносит сладкую негу по всем конечностям, но на деле вредит тебе самому. Целовать Пола было до ужаса неправильно. Об этом кричало все: и ощущение шероховатой кожи над губой, не такой гладкой, как у женщин, и все гребаное общество. Конечно, в той комнате они были одни, но Джон не мог отделаться от чувства, что сейчас на сцену посыплется град гнилых помидоров.       И в то же время Джон ощутил что-то, когда переплел их пальцы между собой. Как будто два кусочка пазла наконец-то сошлись, плотно прилипнув друг к другу. Два абсолютно разных фрагмента, с разными формами и вырезами, но идеально дополняющие друг друга. Джон осмелился приоткрыть глаза, и столкнулся с трепыхающимися ресницами Пола. Они двигались, как паучьи лапки, длинные и мохнатые. «Попался, Леннон, — подумал он про себя. — Он сплел сеть, а ты в нее попался».       Напряжение в комнате переросло в возбуждение. Руки Джона заскользили под чужую рубашку, и он не нашел в себе сил им воспретить, завороженно наблюдая со стороны. У Пола глаза были закрыты, но не рот, — он оставался приоткрытым. Когда Джон оттянул резинку его трусов и скользнул дальше, вниз, тишину испортил звук. Упал изо рта, разбился о деревянный паркет. Маленький вздох, который Джон хотел поймать губами, но не успел. Он еще раз поцеловал раскрытые губы, и слегка сжал в ладони отверделый член, поглаживая его. Вторая рука сорвалась с выступа лопаток вниз, ухватилась за ягодицы, и тоже ощупала их — два округлых полушария, а затем надавила на поясницу. Пол изогнулся навстречу, и сопел где-то наверху, пока горячие губы терзали его шею. Он даже не вскрикнул, когда его укусили, только слегка толкался бедрами в чужую ладонь.       Когда один из пальцев Джона вторгся в тугое кольцо мышц, Пол молча вскрикнул — звук застрял где-то в горле, и так и не вышел наружу. Его встряхнуло, а затем он шумно кончил.       Джон тогда быстро собрался и ушел. Старался всю неделю не пересекаться с Полом. Только изредка кидал взгляд на его шею — белая, как снег, засосы на ней были похожи на грязные следы от ботинок. Джона трясло, когда он думал о произошедшем. Внутри его головы кричали два голоса. Один голос твердил, что это не конец, он хотел большего. Второй называл Леннона сумасшедшим. Они оба были в какой-то мере правы.       Леннон записал песню один, без друзей, и посвятил ее своей матери, — Джулии. МакКартни ничего не сказал, но во взгляде чувствовалась горечь: не то упрек, не то обида. Джон считал, что имел на это право. Он говорил, что это была его личная песня, словно забыл, что за общая трагедия негласно делилась между ними. Когда ему отплатили той же монетой, он впал в ярость.       «Почему бы не сделать это прямо на улице? — пел знакомый голос с записи. — Никто не увидит…»       Провокационный текст, совсем не свойственный МакКартни. Он был обязан позвать Джона! Леннон выбежал на улицу, потащив его за собой, и жестом подозвал водителя, чтобы тот открыл им дверь. Пальцы зло сжимали запястья Пола до красных пятен. Тот вскрикнул, когда его толкнули на заднее сидение.       — Куда мы едем?!       — Как ты мог? Мы должны были сделать это, черт возьми, вместе!       — Да в этой песне всего одна фраза, с чего ты так злишься? Мы просто шатались без дела с Ринго, и я предложил ему записать её, пока вы с Джорджем были заняты…       — Простите, сэр, но куда вас везти? — вмешался голос водителя спереди.       — В отель, вези в любой отель.       — Какой, нахрен, отель?       — Почему бы не сделать это прямо на улице, — шипяще процитировал текст песни Леннон. — Подумать только, ты втихую состряпал это, и даже не позвал нас…       — Ну да, — пожал плечами Пол, оправдываясь. — Я просто…       — Приехали, сэр.       Пола выпихнули из машины, и толкали в сторону какого-то захолустного мотеля, хотя он и упирался пятками в землю, возмущенно пытаясь договорить.       — Джон, стой…       — Да заткнись ты уже.       — Джон, твою мать… Я просто, просто увидел как самец обезьяны вскочил на самку, прямо на улице, и… Подумал, почему бы не написать про это…       — Здравствуйте, нам нужен номер. Любой.       — Нет, не нужен. Да ты вообще меня слушаешь?       — Спасибо, сдачи не надо.       — Черт возьми, Леннон, какого хрена ты творишь… — выпалил МакКартни, когда они ввалились в маленькую комнату.       — Какого хрена ты творишь? Чертов провокатор…       — Я не… что ты…       Пола накрыли руки Джона. Казалось, они были везде, быстро скользили ладонями то по спине, то по предплечьям, то проводили против роста волос по голове. Сейчас большие пальцы обводят застывший в невысказанном вопросе рот, давя на нижнюю губу. У Джона перед глазами все вперемешку, он хочет касаться Пола повсюду и сразу. Взгляд лихорадочно падает то на нижний ряд неидеальных зубов, то на тяжелый занавес ресниц, то на воротник водолазки. Воротник, конечно же! Его надо сорвать, он, как удав, сдавливает МакКартни кадык, прячет под собой желанную кожу, пульсирующую сонную артерию. Джон оттягивает его вниз, впивается глазами в доступный теперь участок шеи, и сталкивается с темными пятнами, которые как клеймо портят безупречность снежного оттенка. Эти пятна сделал он. Стоптал ногами, оставил за собой грязь с ботинок.       А действительно, что он делает? Что он вытворяет? Это он сходит с ума, или во всем вина МакКартни, с его беззащитно белой шеей и прекрасными глазами?       Пол мягко убирает с себя его руки, но не отпускает их, держа обессиленные кисти, и смотрит так же мягко, вопрошающе.       — Ты хочешь…       — Хочу что?       — …меня?       Джон сглатывает комок в горле, а затем включает свою надменность, пряча собственную неуверенность.       — Зачем ты спрашиваешь это? — кривая усмешка. — Ты же мастак в этих вопросах.       — Каких?       — Ты же Пол МакКартни, которого все хотят. Ты, должно быть, по одному взгляду можешь это определить.       — Чертов Леннон, — мгновенно вскипает Пол, отворачиваясь к выходу. Его хватают за плечо и грубо разворачивают лицом к себе.       — Скажи, разве это так заметно? Разве я смотрю на тебя таким взглядом?       В Пола впивается пара янтарных глаз. Он сглатывает от неловкости зрительного контакта. Видит, как зрачки Джона набухают в диаметре, растут, как черные дыры, и этот факт заставляет вспотеть ладони.       — Что ты видишь в моих глазах?       Пауза. Выжидающий взгляд.       — Черные дыры.       Вновь пауза. Голос Джона заметно сел, словно у него во рту пересохло.       — Вот как.       — Не смотри на меня… так.       — Не могу.       — Это немного…       — Пугает?       — Неловко, да.       — Я ослеплен, Пол. Смотрю на тебя, и представляю, как срываю с тебя одежду. Этот образ ослепляет меня. Или хуже…       — Хуже?       — Ты стоишь на коленях и…       — И?       — Или спиной ко мне, согнувшись, а я…       — А ты…       — Хочу этого наяву.       — Это тебя злит? Поэтому ты злишься?       — Да, я ненавижу это.       — Ненавидишь… меня?       — Не знаю… Нет. Не знаю…       Пол осознал, что они переместились на кровать, переплетясь конечностями. Снова слились в единый пазл. Джон навис сверху, губами касаясь его лица. Не впивался, почти вгрызаясь в кожу, как это было в прошлый раз, а оставлял невесомые поцелуи. Полу было щекотно, это ощущение перебралось в низ живота, и растеклось вязким наваждением, но он терпеливо ждал, вжимаясь лопатками в жесткий матрас койки. Джон подушечками прошелся по выступающим ребрам, задрал водолазку выше, и примкнул губами к розовым соскам. Они тут же затвердели от горячего языка, и спину Пола пробила легкая дрожь, которая ушла к кончикам пальцев на ногах.       — Встань на колени, — внезапная просьба, которая застала врасплох расслабившегося МакКартни.       — Зачем?       — Перевернись, прошу.       Покорный шелест простыней. Затем тихий вопрос.       — Что ты делаешь?       Пол вздрагивает, когда сухие губы начинают скользить по его спине, выцеловывать оттопыренные лопатки. Непривычно. Его никто так не касался. Никто не зарывался носом в затылок, жадно вдыхая запах черносливовых волос, никто не изучал ладонями выпирающие позвонки с такой охотой. А Джону хотелось лизнуть их, попробовать языком, потому что они напоминали ему пломбирные шарики. Он видел все: и маленькие родинки, и оттенки кожи, от белого до розоватого, и широкие плечи с трогательными лопатками, и мурашки, вставшие на загривке. Вот только лицо у Пола было ангельское, а крыльев он так и не нашел. Куда же он их спрятал? Джон тщательно изучил его лопатки, но они так и остались недоделанным фундаментом для них. Но они все равно ему нравились, даже без крыльев. Еще ему понравилось то, насколько изящно изгибается спина МакКартни под давлением его руки. Полная покорность. Было бы грехом этим не воспользоваться, но Джон не знал, что делать. Он продолжал хаотично исследовать чужое тело губами, руками, но зайти дальше не смог. Ему страшно хотелось поцеловать Пола в губы, но он почему-то не осмелился. Наверное, был слишком трезв.       Леннон снова избегает соавтора на сессиях. Опять играет в кошки-мышки. Вот только кто кошка? Джон боится взглянуть на Пола — в голову лезут навязчивые образы. Молочная кожа и трогательные лопатки. Выпирающие позвонки, похожие на идеально круглые рожки мороженого. Пол улыбается все так же — ангельски и очаровательно, и Джону все сложнее этим не любоваться. Почти невозможно. Он выдерживает десять дней. Срывается на одиннадцатый. Ловит МакКартни в коридоре, хватает за руку. Пол даже не вздрагивает. Сама невозмутимость. Возможно, для него исход был вполне ожидаемый. Пол молчит, даже когда Джон шепчет в самое ухо: «Пойдем в отель?», и только слабо кивает. Они садятся в такси, и Джона уже там разрывает подкожный зуд. Ему до одури хочется сжать острое колено Пола, которое вплотную покоится рядом с его рукой. Пол словно ничего не замечает. Джона выбешивает то, с каким безразличием тот смотрит на проносящиеся за окном пейзажи. Неужели его не обуревают эмоции? Как будто он едет домой, а не в неизвестный отель, чтобы переспать с Джоном. Леннона раздражает эта отстранённость, особенно учитывая то, что его голову атакуют образы, от которых бросает в дрожь. Образы с нагим МакКартни выбивают его из колеи. Его выбешивает собственный стояк в штанах.       В номер он вваливается чрезвычайно взбудораженным. Сразу вжимает Пола в стену. Тот не сопротивляется, как будто нисколько не удивившись. Он не произносит ни слова, когда Джон вгрызается в него, словно хищник в шею пойманной антилопы. Леннон по-львиному хозяйничает ртом, словно так и норовит оторвать себе большой кусок мяса, но только кусает, оттягивает плоть, всасывает и довольствуется бурыми отметинами. Кожа у Пола все такая же белая, как снег, и сам он кажется безупречно ледяным, и Джон опять проходится грязными ботинками по ней, нарочно оставляет за собой следы. Метит Пола. Он принадлежит только ему, хотя бы в эту ночь.       Джон решителен сегодня довести дело до конца. В прошлый раз все оборвалось. Он не осмелился даже на поцелуй. Пол в тот раз понимающе погладил его по волосам, глядя на него сквозь полуопущенные ресницы. Джон прижал его к матрасу, громко дышал в солнечное сплетение, и боялся пошевелиться. Когда Пол, как ему показалось, наконец уснул, Джон быстро собрался и убежал. Что он делает? Зачем ловит мышку, а затем, поджав хвост, сбегает? Сегодня он решителен. В карманах джинсов ждет тюбик смазки.       В эту ночь Пол необычайно беспрекословен и тих. И совсем не такой, как в студии. Он похож на красивую, но застывшую куклу в сумрачном свете. Когда Джон толкает его на кровать, он послушно валится на неё. Когда Джон раздевает его, гладит где только можно, он смирно лежит на простынях, подставляясь под чужие ладони. Когда Джон растягивает его пальцем, он не шипит, а прикусывает нижнюю губу, дожидаясь. Когда Джон начинает толкаться, он смыкает веки, но приоткрывает рот. С розовых губ срываются тихие вздохи и стоны. Они катятся по кровати, падают на пол, как рассыпавшиеся бусины, и этот грохот отдается в ушах Джона троекратным эхом. Пол издает поразительно чистые звуки. Он похож на идеально настроенный инструмент — когда Джон движется быстрее, то он стонет более ритмично и высоко, когда Джон неспешно натягивает его, держа за бедра, то он стонет ниже и вязко выдыхает горячий воздух изо рта. У Джона весь мир сужается до маленького номера трехзвездочного отеля, затем — до тела, распластанного под ним, и в самом конце — до внутренней пульсации. В ту секунду, когда он кончает, существует только узость, что обхватывает его плоть. Кажется, что стены номера тоже сдвинулись, сжали его со всех сторон, выдавили из него всю жизненную энергию. Он находит в себе силы не валиться сразу же на кровать, и по инерции делает еще пару толчков. Когда дрожь отпускает его тело, он не хочет покидать Пола. Пол такой, как надо. Тесный внутри, обнимающий уже обмякшую плоть. Обмякший снаружи, мерно дышащий в сбившуюся подушку. Теперь уже не холодный — Джон его согрел. Обнял всеми конечностями, зарылся носом в черноволосый затылок. Что-то подсказывает ему внутри, что все произошедшее — правильно. Что не только Пол, но и постель, и темная комната дышит вместе с ними. Что сплетенный узел из рук и ног — не что иное, как собранный пазл. Тень слилась со светом. Сахар растворился в чае. Луна растворилась в облаках. Единственное, что излучает свет — это белоснежная кожа Пола. Она белее застиранных простыней. Снег в некоторых местах растаял, и на ней проглядывают следы от ботинок. И это тоже чертовски правильно.