Твои зелёные глаза

Лицо обдувало ледяным ветром. Это был не зимний мороз, а какой-то могильный холод. Размеренный стук мотора атонально жужжал с предательски свистящим снегопадом, будто укоризненно произносящим: "Шутишь, шутишь". А сольную партию выводило бешено стучащее сердце. Прекрасное лицо потомка смуглых ордынских ханов было бледным как мрамор, и даже зимний румянец не тревожил этой белизны. Князь Юсупов боялся повернуть голову в сторону задних сидений своего автомобиля, боялся увидеть его взгляд. Боялся попасть под его гипнотическое влияние. Боялся, сейчас князь всего боялся. В страшном забытие доехали до прекрасного жёлтого дворца на Мойке. Здесь, однако, в липком страхе стало проступать хладнокровие: мой дом - моя крепость. В бельэтаже этой крепости одно окно было залито светом и полно звуками весёлого торжества. Голоса друзей пели веселые куплеты. Крутили пластинку с американским маршем - “Yankee Doodle”. – Что это? – насторожился Распутин. – Праздник у вас, что ль, какой? – Да нет, у жены гости, скоро уйдут. Пойдёмте пока в столовую, выпьем чаю. Столовая же являла собою подвальное помещение, в несколько недель переделанное под жилые апартаменты. В нишах в стене стояли китайские красные фарфоровые вазы. Из мебели: резные деревянные стулья, обтянутые старой кожей, массивные дубовые кресла с высокими спинками, столики, обтянутые старинным сукном, костяные кубки и множество красивых безделушек. В углу шкаф-поставец, был эбеновый с инкрустацией и множеством внутри зеркалец, бронзовых столбиков, потайных ящичков. На шкафу стояло распятие из горного хрусталя в серебряной филиграни работы замечательного итальянского мастера XVI века. Камин из красного гранита увенчивали позолоченные чаши, тарелки ренессансной майолики и статуэтки из слоновой кости. На полу лежал персидский ковер, а у шкафа с зеркальцами и ящичками – шкура белого медведя. На столе был приготовлен чай на шесть персон, пирожные, печенье, четыре бокала и бутылки вина из погребов. Эклеры и два бокала таили в себе главного виновника торжества - мельчайший белый порошок из опаснейшего яда - цианистый калий. Родные стены и гул "пирующих" друзей обнадёживали и успокаивали воспалённую княжескую душу. Однако всё с той же силой съедало его странное и безрассудное доверие, которое излучал "старец". Как он, человек, о котором говорят как о великом провидце, не может прозреть в угощении яд, в комнате над головою - остальных заговорщиков, а в помыслах Феликса - убийство? - Садитесь, Григорий Ефимыч, - гостеприимно предложил Юсупов. - Вот, угощением не побрезгуйте. - Нет, вина пить не стану. И чаю убери, больно сладко, - отказался старец. "Неужели почуял что-нибудь?" – подумал князь, - "Как бы там ни было, живым ему отсюда не выйти. Ночь длинная, справлюсь, успею." Два невольных и тайных друг для друга дуэлянта сели за стол и заговорили. Пошли разговоры об общих знакомцах. Вспомнили Царское, Вырубову. Думалось князю о том, что видеть ему мерзко их всех. Их, что распутинский дурман на всю страну пустили. Всех дурманом этим задело, всех окутало, во всех он вселился. И Феликсу досталось, и он овеян и одержим влиянием сибирского мистика. Помнит он всё, никогда не забудет, никому не скажет. Не скажет о том, как доверял, душу изливал, любил, да в дураках остался. Перехитрил его Распутин. Злится князь на предлог, коим Гришку выманивал. И больше всего злиться на самого себя, от того что не знает, кого, Ирину или старца, ревнует больше. Но вот в беседе промелькнула фамилия министра внутренних дел, Протопопова. И Распутин, посмеиваясь, стал вспоминать: - Нынче у меня Протопопов был. Предостерегал, чтоб не ходил я сегодня никуды. Убьют, грит, тебя. Грит, враги худое затеяли… Дудки! Не родились еще убивцы мои! - Неужто и такое говорят? - всеми мыщцами лица удерживая стресс свой спросил Феликс. – Ох, да, голубчик. Видать, речь моя простая многим покоя не дает. Завидуют и злятся, и пужают меня… А пущай их пужают, мне не страшно. Ничего они мне сделать не могут. Я заговоренный. Меня уж скоко раз убить затевали, да Господь не давал. Кто на меня руку поднимет, тому самому несдобровать. "Дразнится, - подумал Юсупов, - ей богу дразнится." - А может быть уехать Вам надо, Григорий Ефимыч? - заботливо спросил князь, - Схоронились бы у себя в деревне до поры до времени. Раз уж разговоры такие ходят. - Нет, маленький, никуды я не поеду. На кого же мне Алексея бросить? Маму на кого оставить? Народ просьбы носить кому станет? А ты здесь без меня как жить будешь, а? - маняще произнёс старец. Ничего не найдя для ответа, Феликс отвёл взгляд в сторону и остановил его на ожидающих чашках. Глухо и безнадёжно он выговорил: - Может, хоть чаю? - Ох, ну ладно, наливай своего чаю, горло смочим. Хозяин дома скорей налил гостю чашку и придвинул печенье. Почему печенье, неотравленное?.. Только после того были предложены эклеры с цианистым калием. И отказа здесь не было. Но и реакции никакой не последовало. Яд, который должен был подействовать тут же, не сработал! Такого Юсупов ожидать не могу. К затылку с новою ледяною волною прихлынули ужас и паника. Ну, может, хоть вино не подведёт? - Вот, вина наши. Опробуйте. - Не, неохота как-то. Но, не смотря на отказ, князь налил им кровавое крымское зелье. И опять, как нарочно, под руку подвернулись неотравленные бокалы. Теперь Распутин передумал и с удовольствием угостился. - А много ль у вас винца эдакого? - поинтересовался старец. - Пожалуй, - благосклонно ответил Феликс. - Бутылок полные погреба. - Ишь ты! Вроде ж с моё не пьёте? - Так для гостей стараемся. Двери и погреба наши всегда и всем открыты. - Н-да, вот так придёшь к вам, а домой воротиться и не сумеешь, - посмеиваясь подмигнул Гришка. - Плесни-ка мадерцы. Еле сдерживая радость, Юсупов потянулся за бокалом с цианидом. Но Распутин властно остановил его: – Да в тот же лей. – Это нельзя, Григорий Ефимыч, – возразил Феликс. – Вина смешивать не положено. – Мало что не положено. Лей, говорю... Пришлось уступить. Однако на сей раз спасительно дрогнула рука. Наполненный бокал выпал из тонких княжеских пальцев. Чистое стекло разлетелось как всплеск студёной родниковой воды. А вино яркою алою зарёю разлилось по белой накрахмаленной скатерти. Теперь настал черёд отравленного "грааля". С замиранием сердца передавал его Юсупов в руки жертвы своей, ждал, вот-вот рухнет... Но и вино не подействовало абсолютно. Распутин пил, просил ещё и был в прекраснейшем расположении духа. Феликс налил ему мадеры во второй ядовитый бокал, но и эта попытка не увенчалась успехом. Цианид израсходован - Распутин жив. В отчаяние Юсупов взял последний бокал и налил вина себе. Двое сидели за столом в этой, словно оторванной от всего мира, столовой. Они молчали, пили, страшно смотря друг другу уже не в глаза, а в душу. Точно шла меж ними борьба, немая, но жуткая. Оба - мучители, каждый из них - мученик. Тишина стала зловещей. Феликсу казалось, старец понял, зачем он привел его сюда и что хочет с ним сделать. Под распутинским тяжелым взором князь терял хладнокровие. Пришло странное оцепенение. Голова закружилась. Внутри всё стыло до боли. Глухой и тусклый голос единственного теперешнего собеседника разбудил Юсупова: - Сыграй, что ль, веселое. Я люблю, как ты поешь. Сейчас Феликсу было не до пенья, но он пересел в кресло, взял гитару. - Не лежит душа к веселью, - тихо и кротко отвёл глаза князь. - Ну спой грустное. Хоть тоской меня порадуй, маленький. Семиструнный инструмент приятно пах клёном и сам нежился своими приталенными боками в ласковых аристократических руках. С колющим сердцем, слёзными глазами и туманной головой запел Юсупов словно чужим голосом. Песни сменяли друг друга. Чудилось, что металлические струны окутали и давят княжье сердце. Старец сомкнул глаза и, может быть, слушал в дрёме. Неожиданно, сам собою всплыл в памяти Феликса очередной романс и запросился на волю. Не в силах сопротивляться, князь взял первый аккорд. Три первых куплета пролетели на одном дыхании. Но слова последнего окончательно отрезвили его и даже напугали: "И все страдания и муки Благословлю я в свой последний час. И я умру, умру раскинув руки На тёмном дне твоих зелёных глаз." С последней нотой Распутин открыл свои зелёные глаза, от чего Юсупова бросило в дрожь. - С чувством поёшь, душевно, - тепло отозвался старец. Феликс поднялся с кресел, отложил гитару и, сославшись на разгон гостей, быстро покинул свою ночную пыточную. На узкой лестнице между потайным ходом и жилыми покоями дышалось легче. Вернулось хладнокровие. Князь зашёл в комнату к своим друзьям, которые уже еле-еле доигрывали "праздник". - Ну, что? Готово? Кончено? - с распросами накинулись заговорщики. - Яд не подействовал, – сказал Юсупов. Все в потрясение замолчали. - Не может быть! – вскричал великий князь Дмитрий Павлович. - Доза нечеловечья! Он все проглотил? – спросил доктор Лазоверт. - Всё. После тяжёлой паузы, поручик Сухотин выдвинул следующее предложение: - Надобно нам всем прийти туда, вниз, навалиться разом, да придушить его, собаку! Порешили на этом. Стали спускаться, но тут Юсупов подумал, что затея неудачна: - Войдут незнакомые люди, Распутин перепугается, а там Бог весть на что этот черт способен... Пойду я один обратно. Но только дайте мне револьвер. - Вы уверены, князь? - изумлённо спросил Пуришкевич. - Абсолютно. Я - хозяин дома и автор заговора, мне и вершить его! - На праведное дело идёте, - одобрительно произнёс депутат и щедро перекрестил Юсупова. - Будь осторожен, Феликс, - с тревогой в голосе передал великий князь револьвер своему близкому другу. - Не переживайте, господа. Распутин будет убит. Поднимайтесь наверх, да включите пластинок ещё. Приободрив самого себя, Юсупов развернулся и был уже готов взяться за ручку двери, но здесь, зачем-то, шёпотом заговорил доктор Лазоверт: - А мы, знаете-ли, грешным делом решили, что Вы с ума сошли, над мертвецом поёте. Особенно последняя песня Ваша... Тут Феликс вздрогнул, потерял с трудом собранное до этого хладнокровие. Всё-же, ничего не ответил, открыл дверь в столовую и жертвенно пропал в темноте этого Ада. Распутин сидел в том же положенье. Он свесил голову, закрыл глаза и прерывисто дышал. Пряча револьвер за спиной, князь тихонько подошёл к старцу, сел у него в ногах и осторожно заглянул ему в лицо. Распутин не реагировал, будто спал. Вдруг в сердце Юсупова проснулась какая-то несвоевременная жалость к этому человеку. Он, ясновидец, не видит, что за спиной Феликса револьвер. Он обидно наивен и доверчив. И ныне убегают из головы воспоминания о его бесчинствах, опасности для царской семьи, личные обиды и прочее. И ныне рука на него не поднимется. После длительного молчания Распутин с трудом поднял голову и открыл пустые глаза. - Вам нездоровится? - спросил Юсупов. - Да, хужее сделалося. Ну-ка, княже, плесни мне немного. Авось, полегчает. После мадеры он ожил и повеселел. Неожиданно стал зазывать к цыганам: - Плоти грешной тоже отдых надобен… Нет, скажешь? Душа-то, она Божья, а плоть – человечья. Так-то вот! – добавил Распутин, озорно подмигнув. Однако же время неумолимо оставило позади отметку в 3 часа ночи, ни душу, ни плоть тешить абсолютно не хотелось. Князь машинально повернул голову и посмотрел на хрустальное распятие на поставце, потом встал и подошёл ближе. - Что высматриваешь? - спросил Распутин. - Нравится мне распятие, – ответил Феликс. – Прекрасная работа. - И впрямь, хороша вещица. Дорого, видать, стоила. Сколько дал за нее? С этими словами он встал, сделал несколько шагов к убийце своему и, не дожидаясь ответа, добавил: - А по мне, шкапец краше. – Он подошел, открыл дверцы и стал рассматривать. Юсупов развернулся лицом к старцу, но смотрел не на него, а выше, над головой. Липким холодным голосом князь проговорил: - Вы, Григорий Ефимыч, лучше посмотрите на распятие и Богу помолитесь. Теперь взгляды их встретились. И теперь увидел Феликс в распутинских глазах новые оттенки: удивление, граничащее с испугом, покорность и кротость. И Распутин видел во взоре княжьем доселе небывалое выражение: через прекрасные небесные глаза теперь зияла Преисподняя. Юсупов медленно поднял револьвер. "Куда целиться, в висок или в сердце?" - подумал он. Но тело, охваченное дрожью, приняло решение само. Юсупов прицелился в сердце и с мысленным восклицанием: "Господи, помоги!" - спустил курок. Распутин крикнул и рухнул на медвежью шкуру. С закрытыми глазами лежал он на спине, подёргиваясь в судороге. На шелковой рубашке расползалось красное пятно, как разлитое на скатерти вино пару часов назад. - Господи, как же легко убить человека! Одно твое движенье – и то, что только что жило и дышало, лежит на полу, как тряпичная кукла! - на горьком вдохе прошептал князь. В комнатку сбежались остальные заговорщики, попутно задев электрический провод и лешив всех света. Однако, всё скоро починили, Лазоверт констатировал, что пуля прошла в области сердца, Дмитрий с Пуришкевичем перетащили его со шкуры на голый каменный пол. Потушили свет и, замкнув на ключ подвальную дверь, поднялись в княжеские покои. Сомнений не было ни у кого: Распутин мертв. Согласно плану, Дмитрий, Сухотин и Лазоверт должны были изобразить, что отвозят Распутина обратно к нему домой, на случай, если все же была за ними слежка. Сухотин станет «старцем», надев его шубу и шапку. С двумя провожатыми «старец»-Сухотин уедет в открытом автомобиле Пуришкевича. На Мойку они вернутся в закрытом моторе Дмитрия, заберут труп и увезут его к Петровскому мосту. Юсупов и Пуришкевич остались на Мойке. В ожидание своих коротали время за разговорами. Говорили о будущем Родины, ныне свободной от злого её гения. Они сделали самую грязную работу - они умылись кровью, и теперь расчищена дорога для дум, слов и дел; теперь пусть идут к государю те, чей дипломатический долг открывать глаза и горизонты, те, на чьём пути теперь нет опасного старца. За беседой напало на Феликса какое-то смутное беспокойство. Неумолимо потянуло его вниз, к мёртвому телу. Князь крадучись спустился по лестницу и, с бешеным стуком в висках, зашёл в столовую. Старец Григорий по-прежнему лежал на холодном полу. Не было ни судорог, ни дыхания, ни пульса. Мёртв, окончательно. И здесь случилась с Юсуповым истерика. Он кинулся перед Распутиным на колени, припал к его груди, схватился руками за рубаху и яростно, жарко и громко заговорил: - Ну почему ты не уехал?! Почему?! Почему ты меня не послушал?! Почему ты остальных не слушал?! Почему не оставил в покое царскую семью?! Зачем Петербурга не оставил?! В вечном празднике жить тебе хотелось?! Не мог бросить вино, цыган, баб?! Дорвался до блеска жизни?! Шиковать понравилось?! Ты даже умер под этот американский марш! Под марш! Даже здесь козырнуть умудрился! Феликс откинул голову назад, крепко вцепился в распутинские руки и потянул на себя, продолжая ругать его: - А я теперь как?! Ныне полюбопытствуй, полюбуйся: из-за тебя теперь я - убийца! Но с этим грехом я спокойно проживу, да и в данном случае не грех это вовсе. А вот без тебя мне теперь жить как?! Что молчишь?! Приказываю, ответь мне, старец, ответь!!! Обессиленный князь резко отнял руки от безмолвного мертвеца и, оставаясь сидеть подле него, закрыл лицо руками. Он не мог ни смеяться, ни плакать. Всё, что было сейчас в голове его, это одна болезненная фраза: "Ах, Феликс, мой бедный Феликс." Так просидел он несколько мгновений. Немного придя в себя, Юсупов уже собирался вернуться наверх, однако он заметил, что левый глаз Распутина открылся. За ним задрожало правое веко. И вот оба холодных мутных зелёных глаза глядели на Феликса в упор. Всё княжеское тело разом предало его: голос спазмом застрял в горле, ноги не двигаются, голова не думает. И случилось ужасное. Распутин резко вскочил и навалился на Юсупова. Глаза его были неестественно широки, из рта полилась кровь и забрызгала князю лицо. Гришка впивался ему в плечи, норовя дотянуться до горла, и страшным, нечеловеческим голосом, шипел: - Феликс, завтре тебя повесят! Повесят... повесят тебя, Феликс!.. Завтре же, Феликс, завтре!.. Здесь он уже мёртвою хваткою схватил Юсупова за шею и стал душить. Феликс собрал все свои последние силы и пытался сбросить с себя этого сатану в мужицком облике. В голове Феликса резвым вихрем пролетали воспоминания и лица. Вот виднеется любимое московское Архангельское. На крыльце стоит матушка в своих прекрасных нарядах, улыбается и зовёт его к себе. Теперь видит он брата Николая - роскошного молодого человека, чью жизнь так преступно забрали чары их родового проклятия. Видит Феликс балы, вечеринки, слышит шипение игристых вин, стук каблуков, шорохи платьев. Вспоминает всё, от "Медведя" до Вяземской лавры. Прощай ты, искристая светская жизнь. Теперь улыбаются князю студенческие друзья из Оксфорда. По-английски красивый Освальд Райнер, подтолкнувший Феликса на этот заговор. Прощайте, товарищи прекрасной юности. Один кавалер сменяется на другого - перед глазами предстаёт великий князь Дмитрий Павлович. Как долго они могли беседовать, как весело умели отдыхать, как заворожённо слушал Дмитрий его романсы, боясь спугнуть малейшую нотку своим дыханием. Ах, Дима, прощай и ты. Наконец невесомым ведением появилась она - прекрасная жена Ирина, держащая на руках маленькую дочку "Bebe". Две самые родные девочки. Слава богу, что они сейчас далеко в Крыму, что не знаю они всего этого ужаса. Дай бог никогда не узнать. Ах, девочки, любите его. И тоже прощайте. И самыми последними стали всплывать, как из тёмных вод, ясные воспоминания о том, кто сейчас давит княжеское горло. Вспомнил Феликс первое знакомство с Распутиным. Вспомнил, как дурачил его, тайно приходя в те же рестораны в женском платье, что всегда оканчивалось страстными танцами. Вспомнил хмельные вечера у цыган, и как после старец лечил его от утренних алкогольных болезней. Вспомнил сеансы гипноза. Вспомнил чаи с нелюбимым мёдом. Вспомнил, как ночами, когда неожиданно приходили Вырубова или Головина, Гришка прятал его на кухне, от чужих глаз и греха подальше. Послушался бы Распутин, уехал бы, и не было бы этой страшной ночи. И не было бы греха. И было бы всё как прежде, да только лучше. Вдруг, в последний раз, ворвались в уже туманную голову князя те роковые строчки, что так хотелось ему спеть, что так запали в память заговорщикам, что так оказались пророчески. Феликс чувствовал, что силы его уже почти покинули. Перед глазами уже стояла пелена, грудь судорожно трепетала, уже не чувствуя воздуха. На последнем дыхании Юсупов дотронулся до распутинских щёк и тихим шёпотом произнёс: - Простите меня... и прощайте... Тут он совсем обмяк, руки сами собой широко распались, губы остановились в печальной улыбке, а из опустевших глаз потекли слёзы. Только спустя минуту в голове Распутина эхом разлился смысл этих слов. Он пришёл в себя, и понял, что предпочёл бы навсегда остаться без рассудка. На дне его зелёных глаз отражался, раскинув руки, князь Юсупов. Его прекрасное стройное тело стало бледным, как мраморная античная статуя. Он был всё также красив, но ныне холоден и безмолвен. - Ах, Господи Боже, - в ужасе прошептал старец. - Маленький, что же это?.. Что же я наделал?! Несколькими заговорами он попытался вернуть князя к жизни, но всё было тщетно. Феликс всё также лежал, не двигаясь и не дыша, всё также грустно улыбался, всё также блестели его глаза от слёз. С улицы донёсся шум мотора, а из комнаты выше в окно громко звал вернувшихся заговорщиков уже обеспокоенный Пуришкевич. Распутин последний раз наклонился над князем: - И ты прости меня, маленький. И прощай. Григорий поцеловал Феликса в лоб, закрыл ему глаза, сложил на груди руки, перекрестился и вышел из проклятой столовой. Миновав маленький коридор, он отпер чёрную дверь и навеки скрылся в зимней мгле. Уже за дворцовой оградой понял Распутин, что держит что-то в руке. Это оказался погон пажеского корпуса, который он сорвал с юсуповской формы во время борьбы. В заключение. Когда заговорщики спустились вниз, их обдало холодом сквозняка. Уличная дверь была настежь открыта. Но самое интересное было для них в столовой. От увиденного у всех подкосились ноги. Доктор Лазоверт второй раз за ночь констатировал смерть, теперь уже окончательно. Великий князь упал в обморок. Сухотин взвыл и стал клясться, что сегодня же сойдёт с ума или утопится. После минутного оцепенения Пуришкевич выхватил собственный пистолет и побежал за Распутиным, однако вскоре вернулся с ничем. На утро великий князь Дмитрий Павлович явился с повинной к императрице. Он не каялся в помыслах убить Распутина, он каялся в том, что не сберёг жизнь князю Феликсу Феликсовичу Юсупову. Дмитрий сам попросился на войну в Персию. Император дал согласие. А о Распутине ничего теперь слышно не было. Заговорщики клятвенно утверждали, что так и не убили его. И тело найдено не было. Только через год объявился на Афоне угрюмый и нелюдимый странник. На все распросы отвечал, что отрёкся он от проклятого имени своего, от проклятой прошлой жизни. Что он уже точно не помнит, где началось его далёкое странствие. Его приняли, сделали монахом. Он усиленно работал, всё свободное время молился, мало ел, а о женщинах и алкоголе даже разговоров не терпел. Только один старый монах вспоминал, что много лет назад бывал в их монастыре божий человек Григорий Распутин, который шибко сходен с их новым монахом. Никто о нём ничего не знал. Всё, что было у этого странного путника из его прошлой жизни: мотив романса о зелёных глазах, погон пажеского корпуса и фотокарточка князя Феликса Феликсовича Юсупова.