(Не) её дело

Кёко девятнадцать. Кёко взрослая (наверное). Кёко сможет успокоиться и сыграть как надо, она знает. Нужно только вдохнуть поглубже и резко выдохнуть — и так три раза. И Кёко уже не будет Кёко (никогда). Мисато. Её зовут Мисато.

***

Раз-два-три. Медленно-осторожный шаг по сцене на непривычно высоких шпильках. Плечи сводит от холода, ключицы щекочут перья, лопатки банально чешутся под тонкой розовой сеткой. Улыбка дёргается. Раз-два-три, Мисато, раз-два-три. Юбка слишком короткая и асимметричная, но это ничего (им так нравится). Раз-два-три — все смотрят поражённо и презрительно, посмеиваясь и издевательски проходясь пальцами по синтетическим перьям. Раз-два-три — мужчины кривят ухмылки в темноте дальних углов, посвистывают сквозь томную музыку и провожают взглядами. Улыбка держится — раз-два-три — и Мисато тоже.

***

— Какого чёрта она творит?! — гневно шепчет Каиде-сан, но режиссёр поднимает руку в удерживающем жесте и с улыбкой — и нахмуренными бровями — наблюдает за сценой. Канае переводит взгляд обратно на Могами и не может даже предположить, что она собирается делать. Мисато переодевается в стриптизёршу, выходит на сцену и, сломленная, поздравляет Кейту с помолвкой. Кейта замирает в шоке, Мисато же убегает. Только костюм не тот, а у Кёко плотно сжаты губы в ярко-алой улыбке, и Канае нервно пилит указательный палец ногтем большого, уже видя, что всё пойдёт не по плану.

***

Раз-два-три, ничего не случилось, и шоу продолжается. Мисато делает последний шаг к переливающемуся в разноцветных огнях шесту и замирает практически изваянием. Обхватывает его одной ладонью и будто падает назад, изящно вскидывая другую руку — и тут же возвращается обратно, словно бы ничего и не было. Смотрит прямо, не пряча глаза, не отпуская с лица улыбки. Заводит вперёд ногу, оплетённую белёсыми ремешками до самого колена, и плавно, будто бы и вовсе привычно, огибает шест и выходит вперёд, к ступенькам в зал, мягко и чувственно проходясь пальчиками по своим рукам до самых плеч и глубоко дыша полной грудью в тесном корсете. Раз-два-три, Мисато, ещё немного, Мисато, раз-два-три. Она делает взмах ногой, вскидывая фатин и паутину разбросанных по нему бусинок, и резко делает поворот, открывая вид на узкую спину в почти прозрачной сетке и мелькающие из-под перьев бёдра. Смотрит через плечо затуманенным взглядом, почти оставляя на собственном плече помадный след.

Кейта — слишком хорошая сказка, чтобы быть со счастливым концом.

Мисато следовало бы знать.

У Мисато нет права обижаться.

Мисато делает несколько оборотов и пассов руками, прежде чем позволяет себе приблизиться хоть на пару шагов.

Он обещал жениться, говорил о любви, но они из разных миров, и это нормально.

В конце концов, она всего лишь жалкая сиротка.

В конце концов, он должен поддерживать семью.

Раз.

В конце концов, Розмари красивая и образованная девушка.

В конце концов, он сам согласился на брак.

В конце концов.

Мисато стоит

смириться.

Два.

Всё же

это

его

решение.

«…женится…»

Это

его

решение.

«…на восходящей звезде…»

Не важно,

что ты

чувствуешь.

«…Сацуки Ирогами…»

М о г а м и К ё к о.

«Цуруга Рен»

Три.

Мисато проходит ещё пару шагов на негнущихся ногах, не шатаясь, спокойно, тихо стуча каблуками по дорогому мрамору. На доли секунд поджимает губы и почти размеренно срывает с себя причудливый ярко-малиновый парик вместе с сеткой. Её привычные рыжие волосы непослушной волнистой копной падают на лицо. Она вздрагивает от холода и с непривычки: совсем недавно обрезала волосы по плечи. Наклоняется, опираясь ладонями с зажатым в них париком о свои колени (тёплые, удивительно тёплые в сравнении с онемевшими пальцами). Поднимает голову. Всё с той же мягкой улыбкой. Всё с теми же                         затуманенными

глазами.

Рен смотрит шокировано и непонимающе на неё. На её лицо в десятке сантиметров от своего. На алые-алые губы, в неровном блеске которых плещется похоть окружающих их мужчин. На синеватую в полумраке кожу, всю усыпанную белилами и мерцающими блёстками. На веки в фиолетовых тенях. Алую тушь на ресницах. Искусно выгравированный на виске цветок ярким оранжевым гримом. Смотрит и совершенно не может понять выражения её глаз, глубоких, непроницаемых, отливающих карим и будто изучающих его, выворачивая всего его изнутри. Она размыкает губы, чуть вздрагивая нижней челюстью, и растягивает улыбку ещё шире и будто бы благосклоннее. Сводит брови на переносице, не спуская улыбки. Сжимает чуть сильнее пальцы на коленях. — С помолвкой Вас, семпай, — шепчет она прерывисто, но мягко, наклоняясь к самому его уху и, отстранившись, снова задерживает на нём взгляд. Рен чувствует испарину на лбу и висках и не помнит, как нужно дышать, вдруг понимая, что вцепился мёртвой хваткой в подлокотники кресла. Она кривит улыбку и слегка усмехается — и с её глаз будто бы спадает пелена. И Рен готов             задохнуться,

сколько в них презрения, ненависти, отчаянья и

боли.

А ещё стойкой гордости, нежности, изучающей игривости — и это настолько не вяжется ни со всем остальным, ни с этой соблазняюще-холодной улыбкой, что Рен судорожно выдыхает и нервно сглатывает, подавляя подступающую к горлу тошноту. Она же снова чуть слышно усмехается и резко выпрямляется, дважды цокнув шпильками, как финальными нотами, заставляя Рена рефлекторно дёрнуться. Он поднимает на неё взгляд, чувствуя напряжение в затёкшей шее, и снова замирает подобием изваяния. Она стоит неподвижно, словно статуя, словно окаменевшая. Волнистые локоны закрывают застывшее в гримасе лицо. Всё та же ухмылка. Всё та же бледная кожа. Всё те же переполненные эмоциями глаза. Но в мерцающем свете они блестят больше обычного. Она дышит тяжело и сдавленно. И до дрожи сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. И вдруг срывается с места, уверенным широким шагом на своих шпильках несясь к парадному входу. А Рен сидит и дышит глубоко, но как сквозь какую решётку, не справляясь и силясь не задохнуться. Сильно сжимая пальцами подлокотники. Борясь с гулом в ушах и нарастающей паникой. И, почти падая от первого шага, срывается за ней.

Следом.

Он несётся за ней, расталкивая людей, не слыша музыки и панически боясь

не успеть.

У него такое чувство, что если он сейчас не успеет — то не увидит её никогда.

Могами Кёко.

Девочку, верящую в эльфов и фей.

Такое чувство, что её

уже

нет.

Он не слышит уже ничего — ни восторженного «Снято!», ни непонимающего говора массовки, ни пытающегося остановить его Яширо. Он слышит только своё сбившееся дыхание и слишком громкий цокот шпилек в этом арендованном клубе. — Могами-сан!.. — и не может справиться с голосом, который

т о н е т

в этом всём, вырываясь из горла то практически шёпотом

— Кёко! — то будто бы раскатом грома в эту тихую ночь. Она наконец замирает при звуках своего имени, останавливаясь чуть ли не «смирно», только что опустив голову и до побеления костяшек сжимая кулаки. Дрожит в своём до невозможности открытом платье на зимнем морозе. Он делает шаг к ней в желании согреть как можно быстрее, защитить, проверить, всё ли в порядке, жива ли ещё та девочка-верящая-в-эльфов-и-фей — но она синхронно с ним делает шаг вперёд, так и не поворачиваясь к нему лицом — и он снова непонимающе замирает. Рен ловит себя на мысли, что так инстинктивно он не действовал, пожалуй,

никогда.

— Могами-сан?.. Она не движется, всё ещё будучи будто бы изваянием. Медленно оборачивается к нему. Не разжимая кулаков. Не пытаясь улыбаться. С холодным выражением глаз. С размазанным оранжевым лепестком от тонкой дорожки слёз. Кривит губы, пытаясь снова улыбнуться, но срывается в нелепо язвительную ухмылку. — Поздравляю с помолвкой, Цуруга-семпай. Я слышала, Ирогами-сан талантливая и милая девушка. Я рада за Вас, — почти выплёвывает она, дрожа всем телом то ли от холода, то ли от перенапряжения, чувствуя себя идиоткой, снова возвращаясь к «семпай-кохай», когда было сделано уже настолько много. Он вдруг нервно смеётся и практически падает на корточки — иначе упал бы в снег из-за подогнувшихся коленей. Зарывается пальцами в уложенные волосы и взлохмачивает их до сущего безобразия. — Могами-сан… Кёко, это сущий бред, — радостно выговаривает он, не веря, что всё действительно может быть так просто. — Бред, какой же это бред! Мы исключительно коллеги, не более, — добавляет, с расслабленной улыбкой поднимая на неё глаза. Она стоит, не шелохнувшись, всё с теми же холодными глазами и заледеневшими ресницами. Рена самого пробирает до костей наново от холода и страха. — Не стоит, Цуруга-сан. Стали бы Вы ходить на вечерние ужины с «просто коллегой», — кривая улыбка нервно дёргается, и Кёко вместе с ней, — и никак не опровергать предположения СМИ. Да и, — она поднимает замёрзшую руку и показательно разводит пальцы в сторону, — кольцо на безымянном пальце она уже засветила. Рен смотрит на неё, отсчитывая удары своего сердца, и чувствует, как с каждым ударом она замерзает всё больше — вместе со своей верой во что бы то ни было. И у него не получается думать, играть, анализировать или что-либо ещё — не получается начиная с того момента, как увидел её, невесомую, полуобнажённую и будто бы совершенно уверенную, выходящей на помост в своих розовых перьях и алой помаде с абсолютно нечитаемыми глазами. Он задохнётся прямо здесь и сейчас, если ничего не сделает. И он срывает с себя расстёгнутый пиджак и, оказываясь возле неё в два шага, накидывает его ей на плечи, тут же кладя свои руки следом, не давая отшатнуться и отказаться от пиджака. — Ирогами-сан действительно выходит замуж, — он чувствует сквозь ткань и подкладку, как её плечи напрягаются ещё сильнее, — но не за меня, — улыбается Рен, осторожно следя за Кёко, которая чуть расслабляется, но всё так же почти не движется. — К сожалению, последний месяц я не особо следил за СМИ. Но я уточню у Яширо, почему подобные сплетни остались без опровержения, — Рен невольно чуть сжал ладони, и Кёко недоверчиво вскинула взгляд, закономерно столкнувшись с «доброжелательной» улыбкой семпая. — И да, мы действительно встречались пару раз вне рабочего графика, но это касалось исключительно делового сотрудничества. К сожалению, графики не сошлись. Заметив на себе оценивающий взгляд, Рен наконец-то опомнился и убрал ладони с плеч девушки. Она запахнула пиджак ещё сильнее и, снова опустив взгляд, внезапно согнулась в поклоне. — Извините, Цуруга-сан. Подобное поведение было крайне невежливым с моей стороны. В сущности, это ведь и не моё дело, — с лёгкой досадой (всё же) закончила Кёко и направилась ко входу в клуб, откуда уже выглядывали Канае, Яширо, режиссёр и оператор. — Но я был бы рад, если б оно было Вашим, — непринуждённо заметил Рен и поравнялся с ней. Могами поражённо вскинула на него взгляд и, встретившись с тёплой улыбкой, моментально зарделась и отвернулась. — Могами-сан, я только прошу Вас, не надевайте больше без предупреждения такие платья. Хорошо, Кёко? — он бросил быстрый взгляд в её сторону, встретившись сначала с лёгким ступором, а потом — с туманной ухмылкой, совершенно очаровательной в её исполнении. — Хорошо, Рен. И Рен внутренне выдыхает и думает, сколько же ещё надо сделать. Очевидно, переиграть сцену, очевидно, разобраться со слухами (и с Яширо), и более чем очевидно — наконец открыто поговорить с Кёко. Ей уже девятнадцать. Она взрослая. И Рен уже сам не знает, почему он (они) тянут, но точно знает, что дальше эту игру не вытянет. Как и она, впрочем. По крайней мере, Рену хочется в это верить. А сейчас Рен смотрит на слишком уж воодушевлённое выражение лица режиссёра и смутно подозревает, что переигрывать придётся меньше, чем ожидалось. И одновременно думает о том, что его кохай уже давно переросла его самого; и что он понятия не имеет, как выдержит

такую её

ещё раз.

Потому что ему это, чёрт возьми, не представляется возможным. Но они профессионалы, и у Кёко всё ещё алым блестят губы под уверенный спокойный взгляд — так что у него нет выбора:

он не выдержит.

***

Раз-два-три.