Венок.

Зеницу осторожно сплетает между собой стебли красивых полевых цветов и легонько покачивается из стороны в сторону, словно маленькая лодочка плывущая по спокойному морю или упавший в ручей листик. Он такой спокойный и безмятежный, что на мгновение перестает быть реальным человеком. Свет лампы мягко ложится на его лицо, оставляя изящные теневые пятна у носа, на подбородке, над бровями. Незуко мнет в своей руке ткань солнечно-желтого хаори и лишний раз убеждает себя в том, что прекрасный юноша самый настоящий человек из плоти и крови. В глазах его иногда мелькает сонливость, но охотник даже не думает ложиться спать. Немного клюет носом, но все же продолжает плести венок. Когда-то Незуко сама выходила на цветочное поле в редкие минуты своего отдыха и собирала полевые цветы. Но это было так давно! Сейчас многое переменилось. Прошел не один год, миновала не одна зима… — Ты смотришь, Незуко-тян? — интересуется Агацума, немного склонив голову на бок. Он смотрит прямо в ее глаза, надеясь увидеть хоть малый проблеск понимания в глубине черных зрачков. И сама Камадо вроде понимает что от нее требуется, но проклятое онемение распространяется по всему телу быстрее всякой болезни. Ей бы кивнуть головой или протянуть какую-нибудь гласную для демонстрации собственной заинтересованности. Незуко честно пытается сделать что-нибудь. Странное чувство, будто на тело наложены крепкие путы и ничто не в состоянии их сломать. — Я повторю, — Зеницу терпеливо улыбается, понимая девушку без слов. Берет новые стебли и показательно медленно переплетает их между собой. Делает он это нарочито медленно, стремясь оставить в сознании Незуко хоть какой-нибудь отпечаток. — В этом нет ничего сложного! И он улыбается. Так нежно, так светло, что дыхание перехватывает. И цветы, уже немного увядшие, светятся золотом в его руках. Сердце совсем застывает, когда готовый венок падает на смольно-черные волосы. — А тебе идет, — как бы ненароком говорит охотник, смущенно улыбаясь. Незуко кивает головой и касается пальцами лепестков. Что-то приятное разливается по телу, отгоняя почти привычную прохладу. Словно маленькое солнце уместилось на самой вершине ее макушки. Удивительное, ранее не испытываемое, чувство крепнет в самых недрах недружелюбной темноты и не дает остаткам человеческих воспоминаний сгинуть в жажде плоти. Камадо старается улыбнуться, но уголки губ словно застыли в привычном положении.