Бумажный журавлик

      Алые листья падают в прозрачную воду, тонут в ней, оставляют на поверхности лишь голые ветви деревьев, что тянутся ввысь к восходящему солнцу. Обито щурится единственным видящим глазом, встречая рассвет. Воздух давно отцветшей осени свеж и жжёт горло на вдохе, оседает в легких запахом истлевшей травы и стылой земли.       Он выдыхает, выпуская в воздух клубы пара, и, скрепя сердце, все же признает — жить без маски значительно приятнее. Ведь теперь окружающий мир воспринимался ярче — он пробирался внутрь порывами ветра и солнечным светом, проходя сквозь оголённую кожу.       Хлопает на ветру подол плаща, таби вязнут в увядшей после первого ночного мороза траве, но Учиха шагает быстро, оставляя на щиколотках грязевые брызги. Он нервно поправляет спадающий с головы капюшон — там, вниз по склону, уже утопает в карминовых лучах небольшая деревушка.       Найти Конан не было сложно, хоть та и скиталась по миру блеклой тенью самой себя. И пусть от риннегана укрыться почти невозможно, что-то внутри подсказывало ему — Конан и не пыталась. По его данным она жила здесь последние два года, владела цветочной лавкой и, видимо, нашла свое место.       Обито ускоряет шаг, и дыхание сбивается. Он чувствует, как давит в его груди разогнавшееся сердце — не то от бега, не то от предвкушения скорой встречи.       Она не будет ему рада. В этом он был почти уверен.       Учиха и сам не был счастлив видеть свое отражение в зеркале. Но произошедшего уже не изменишь, и, в конце концов, она всегда принимала его настоящим. Пусть выгонит его или снова попытается убить — он позволит, только бы не заметить в ее глазах страха.       Он мчится, петляя по улицам и переулкам, ведомый азартом и волнением. Ловит взглядом вывеску её магазина и, едва успев остановиться, замирает у закрытой двери. Еще рано. Конан здесь нет.       — Ты долго.       Он вздрагивает. Конан неспешно огибает его, достает связку ключей из кармана и открывает дверь. Она держится так, будто ничего не произошло — не было пяти лет молчания, боя насмерть в Амегакуре, его криков о предательстве и её — о чести. Она смотрит точно так же, так же ровно держит спину, и цветок в волосах кажется всё тем же.       — Так и будешь стоять? — спрашивает она, и Обито отмирает, быстро хлопает глазами и поправляет повязку, скрывающую риннеган.       Он проходит вслед за ней и морщится от слишком сильного запаха свежих цветов. Скидывает капюшон с головы и, не зная куда деть руки, запускает их в глубокие карманы. Конан молча обходит прилавок и начинает готовить лавку к открытию. Будто его здесь и нет. Обито смеряет её взглядом в попытке найти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться, но её кожа все так же бледна и не тронута морщинами, а взгляд бесстрастен.       — Вот, — всё-таки решаясь нарушить затянувшееся молчание, он протягивает ей раскрытую ладонь, — Я сделал его сам.       Конан отводит взгляд от бумажного журавлика на его руке. Он точь-в-точь, как тот, что когда-то она подарила ему.       — Это тебе, — произносит он и неловко улыбается.       Конан на мгновение отводит взгляд, и ему вновь не разобрать эмоций на её лице. Все тот же оледенелый цветок. Нелепая вымученная улыбка сползает с его лица, но он все так же держит раскрытой руку, на что-то еще надеясь. О чём он вообще думал? Разве эта чёртова бумага в силах изменить всё былое? Его раскаяние не сотрёт из памяти, то как он пытался до хруста сжать её шею.       — Спасибо, Обито.       Сдавленный вздох удивления, и он клянёт себя за то, что так и не снял перчаток. Сквозь толстую ткань ему не почувствовать тепла её пальцев. Но её несмелое касание бьёт током, и будто закостенелые пальцы сами сжимаются, перехватывают её ладонь.       Он боится, впервые боится разглядеть в чьём-то взгляде страх. Но Конан смотрит открыто и прямо, не одёргивая руки. И, кажется, она замечает все его душевные метания, раз уголки её губ дернулись в едва заметной улыбке.       — Наверное, я должен просить прощения…       — Но ты не будешь, — она мягко перебивает его, легко и плавно убирая свою ладонь.       — Не буду.        — Ты делаешь успехи в оригами. Никогда бы не подумала.       — Нужно было разрабатывать моторику, — Обито принимает перевод темы и, неловко улыбаясь, демонстрирует крепко перебинтованную руку, — Плохо приживалась. Знаешь, пару лет назад одна злобная сучка сделала целое море взрывных печатей. Я еле выжил, — запалисто проговаривает он и обрывает речь на полуслове.       — Она тоже, — Конан спокойно поддерживает разговор и Учиха выдыхает. Она всегда умела пропускать мимо ушей все лишние слова, выброшенные им на ветер. — Печатей было шестьсот миллионов, если уж быть точной.       — Целое море…       Гнетущая тишина виснет в воздухе, Обито поджимает губы — он пять лет думал об этой встрече, представлял ее в деталях, а сейчас мнётся, не в силах подобрать нужные слова.       — Как Коноха? — спрашивает она, и от ее голоса колкие мурашки пробираются по коже.       — Ты же знаешь. Не думаю, что ты не поддерживаешь связь с сенсеем. Он вроде как простил тебе свое убийство.       — Верно, — Конан едва заметно кивает, не прекращая перебирать уже разложенные на прилавок цветы. — Да и скандал на все Великие страны не обошел меня стороной.       — Этот Узумаки упертый парень, — Обито хмыкает и прикладывает ладонь к закрытой повязкой глазнице, — Но я не собираюсь его предавать. Мир достигнут, моя миссия выполнена. Осталось только быть верным стражем.       — Я рада за тебя, — она грустно улыбается, и, несмотря на её безразличный тон, Обито знает, она и вправду за него рада. — Только зачем ты пришел?       Он тупит взгляд, цепляется им за линии на дощатом полу. Воздух вдруг стал невыносимо вязким, никак не вздохнуть. Учиха уже давно сам себе признался во всем. А у могилы Рин лишь убедился в этом. Она никогда его не любила. Не было времени и, может быть, не смогла бы — не захотела. Рин выбрала бы Какаши, а Обито, как и всегда, был лишь сторонним наблюдателем, преданным другом у ее ног.       Конан всегда принимала его. С желчью и злобой, самобичеванием и страхом перед неизвестным. Одна она знает, насколько он слаб и силён. Здесь и сейчас у него уже нет пути назад — он принял решение.       — Я люблю тебя.       Конан шумно вдыхает и широко распахивает глаза. Удивление. Именно то, чего он и ожидал.       Обито усмехается и резко делает шаг навстречу — нельзя упускать драгоценные секунды её замешательства. Но Хаюми в миг складывает печать, и всё окружающее его оказывается лишь бумажной ловушкой, сковывающей по рукам и ногам.       — Да что ты несешь?! — вспыхивает она и тут же берет себя в руки, медленно обходя прилавок и приближаясь к нему. — Тебе сорок лет, а ведешь себя, как мальчишка.       — Тридцать восемь, — он расплывается в почти безумной улыбке — вот она, настоящая. С ярким пламенем в янтарных глазах, сдержано-резкая и сильная. Наконец-то.       — Какая к черту разница. Ты всегда любил Рин.       — И сейчас люблю. Как часть себя самого, как близкого и родного человека. Но она никогда бы не стала моей женщиной. Не думаю, что она смогла бы принять меня настоящего. А ещё я понял, что прошлым жить нельзя.       — А чем тогда? — Конан раздраженно хмурится и складывает руки в замок. — Будущее нам не известно, настоящее настолько неуловимо, что жить в нем просто невозможно, остается лишь прошлое.       — Им нужно пользоваться, как хорошей книгой, перечитанной сотни раз — иногда стряхивать пыль, делать выводы из переосмысленного и идти дальше, — настойчиво парирует он и замолкает. Очевидная мысль приходит ему в голову, и Обито с грустной усмешкой продолжает. — Ты все еще любишь его.       Слова сковывают горло, скребут в пересохшей глотке, один её согласный взгляд, и он исчезнет. Оставит ее, пожелав счастья. Конан дорога ему, и он не посмеет требовать от неё ответного признания. То, что между ними было, останется в прошлом, развеется прахом за давностью лет. Он любит её, но с него хватит погони за призраками.       — Соври хотя бы, что хотела меня увидеть, — иронично продолжает он и, с секунду помедлив, продолжает, — Хотя бы для того, чтобы убить.       Конан кривится и движением ладони активирует технику — белые бумажные лепестки в миг заклеивают ему рот.       — Надоело слушать этот бред.       Хаюми вскидывает голову, будто приняла какое-то решение, и медленно подходит вплотную. Они оба знают — эта техника может удержать его едва ли на пару секунд, но Конан не боится. За этот уверенный бесстрашный взгляд он готов на многое. Даже позволить ей иметь власть над ним.       Её тонкая рука тянется к хитайате, что вновь находится на его голове, и тянет ткань вниз, закрывая глаз. Теперь у Обито на одно чувство меньше, но в полной темноте всё отчего-то становится только ярче.       — Я скучала.       Её признание для него как пощечина — хлестко, наотмашь, сломанным дрожью голосом. Он задерживает дыхание, боясь спугнуть — если это всего лишь морок, то пусть остаётся навсегда.       — Я так боялась, что ты ничего не поймешь, что тебя казнят, что они замучают тебя в пыточных и сведут с ума, — Конан сдерживает всхлипы на каждом вдохе, ударяет его в грудь, — Чёртов безумец!       Обито готов сорваться в любую секунду и сжать ее хрупкое тело в крепких объятиях. Но прохладная раскрытая ладонь скользит по его груди, и он решает дать ей еще немного времени.       Конан мягко ведет рукой и, рвано выдыхая, прижимается к нему. Он больше не сдерживает колотящийся пульс — пусть знает, пусть чувствует, он весь — нараспашку, он ей не врал. Ни тогда, ни сейчас. Под согревшимися ладонями шуршит одежда, и Конан мажет теплыми губами о его скулу, цепляя короткую щетину.       — Обито…       Собственное имя, впервые произнесенное так трепетно, заставляет вздрогнуть. Он не собирается больше ждать — Конан здесь, настолько близко, что ее рваное дыхание оседает у него на коже, осталось лишь протянуть руку.       Обито в одно резкое движение рвет путы техники, белые листки оседают на пол, мнутся под его ногами. Он сжимает ее в своих объятиях и старается не думать о том, что за пять упущенных лет возможно кто-то прикасался к ней так же.       Он, не раздумывая, на ощупь находит ее губы — времени поднять хитайате просто нет, и Обито не хочет тратить ни единой секунды на лишние движения.       Первый за долгое время поцелуй выходит смазанным, почти неумелым. Он пытается вложить в него всю нерастраченную нежность, но не выходит. Он хочет быть ближе, теснее и крепче, и потому, не выдерживая, углубляет поцелуй.       Конан, не сдерживаясь, стонет ему в губы, он отстраняется и зубами стягивает с себя опостылевшие перчатки — Учиха хочет касаться и чувствовать каждый изгиб её тела. На ощупь все ярче — кожа на скулах нежная и немного прохладная. Огрубевшие подушечки пальцев находят тонкую линию едва заметного шрама, и Обито тянется к нему губами.       Она хватается за него, будто ища опору, и Обито впервые готов ей стать. Не разрывая поцелуя, он подхватывает её на руки и по памяти идет вперед. В трех шагах был достаточно крепкий прилавок. Конан шарит по нему руками, словно боясь, что перед ней мираж, цепляет пальцами повязку и тянет ее, взъерошивая тёмные жесткие волосы.       Обито щурится от света, что заливает комнату, и упирается руками в прилавок, заключая Конан в объятия. Она дышит глубоко и часто, слепо тычется носом ему в шею, оставляя лёгкие поцелуи.       Он наспех скидывает со стола разложенные цветы и шелестящую бумагу, ловит её затянутый поволокой взгляд и на мгновение задыхается — она смотрит так, что сердце вот-вот выскочит, проломив собой грудную клетку. Никто никогда не смотрел на него так.       Нет, представить Рин на её месте невозможно, даже если сильно постараться. Она бы никогда не смогла посмотреть на него так — с пробирающим до костей желанием. Никто бы не смог. Всецело отдаться его воле, даже зная, что он не раз причинит боль. Понимать его и разменять свою жизнь только ради того, чтобы он не оступился. Конан чувствовала его как никто другой, и его заставляла чувствовать. Хоть что-то чувствовать. Этого уже было безмерно много.       Тонкие пальцы скользят под обтягивающую ткань водолазки и Конан, не торопясь обводит линии мышц на животе, задирая одежду все выше.       — Не хочу спешить, — хрипло произносит она, поправляет себя и уже ровным бескомпромиссным голосом продолжает, — Ты должен мне пять лет.       Обито тепло улыбается, позволяя стянуть с себя водолазку, и снова наклоняется к ней, чтобы поцеловать: тягуче-медленно, наслаждаясь вкусом ее губ, растягивая каждый вздох. Он неспешно освобождает ее от одежды, ласкает бедра, обнимает так, что Конан прогибается до хруста в позвонках.       Одежда летит на пол, укрывая истоптанные его ногами цветы. Обито проводит ладонью от острых ключиц до подтянутого живота, освобождая высокую грудь от эластичных бинтов. И замирает. Под его пальцами новый шрам — тонкий, с рваными грубыми краями. Он знает, что на спине точно такой же.       Конан замечает его виноватый взгляд и прикосновением ладони к щеке заставляет посмотреть на себя.       — Прости, — его огрубевшие от тренировок подушечки пальцев мажут по белой коже, будто вторя его извинениям, — Я…       Конан резко подается вперед и, обвивая его шею руками, перебивает поцелуем. Она целует глубоко, жадно сминая его губы, тянет за волосы и, отзываясь на каждое прикосновение, ерзает на столе, стараясь прижаться теснее, почувствовать его возбуждение.       Ему кажется, что всё вокруг плывет, словно затягиваясь в воронку Камуи: Обито вообще смутно понимает, как подрагивающие от желания ноги все еще его держат.       Конан невыносимо развязно всхлипывает от его грубых ласк, и он понимает, что не в силах сдерживаться дальше. Обито обхватывает ее рукой и приподнимает: сдернутые свободной рукой брюки застревают на крепких бедрах.       Она охает, чувствительно кусает за плечо и тут же зализывает следы от зубов, почти невесомо поглаживая его перебинтованную руку. Обито стягивает брюки до щиколоток, медленно опускается перед ней на колени и, не скрывая нахальной усмешки, касается губами ее колена.       Она просила не спешить, и он не будет.       Отбрасывает её брюки в сторону и медленно, с садистским удовольствием проводит языком по внутренней стороне тёплого, нежного бедра. Конан всхлипывает, шире разводит ноги и запускает пальцы ему в волосы.       Он готов поклясться — близость с этой женщиной когда-нибудь разорвет его сердце в клочья.       Расчётливо-сдержанная в жизни и такая разгорячённая, честная в его руках, Конан сдавленно стонет сквозь сжатые зубы и едва ли не хнычет, когда он ласкает языком ее клитор. Она все сильнее выгибается навстречу, теряя контроль, и Обито приходится сильнее сжать ее бёдра.       От вибрации её голоса сонм мурашек пробегает по его изувеченной шрамами спине, и Конан то гладит его, нежно проводя ладонью против роста волос, то цепляет короткими ногтями кожу на шее.       Обито входит в нее языком и Хаюми мелко вздрагивает, стонет, закусывая губы почти до крови: еще немного, и ее сведет предоргазменной судорогой. Не желая спешить, он резко отстраняется и довольно улыбается огорченному вздоху.       Аккуратно, почти нежно, снимает ее со стола и разворачивает спиной к себе. Конан ахает, ведет бедрами, задевая виднеющийся сквозь плотную ткань брюк член, вымазывая ткань смазкой. Он чертыхается сквозь зубы и убирает ее взъерошенные волосы за ухо. Рука сама чертит узоры на ее спине, опускаясь ниже на бедра, и, наклоняясь вперед, он выговаривает ей на ухо:       — Руки на стол.       Конан хмыкает и опирается на дрожащие руки. Все верно, как бы он не хотел быть нежным, мальчишкой ему уже не стать. Едва заметная лукавая улыбка намекает — она и не против.       Обито запускает руку в мягкие синие волосы, сжимает и несильно тянет. Она стонет и прогибается еще сильнее. От этой картины у него пересыхает в горле. Та, кто в силах его убить, сейчас находится в его руках, такая податливая и покорная. Он с силой сжимает ягодицы, выбивая из неё болезненный довольный стон и тут же припадает к ней губами. Конан вздрагивает от нетерпения, но он, растягивая удовольствие, лишь проводит языком по месту поцелуя.       — Обито, — всхлипывает она, и Учиха больше не в силах сдерживаться.       К чёрту игры.       Звенит пряжка ремня, глухо бьется об пол, и Конан сжимается от этого звука. Они оба на взводе и едва слышат хриплое дыхание друг друга за гулом крови в ушах.       Обито ведет ладонью по пояснице и медленно входит, неторопливо заполняя и растягивая её. Шипит, едва сдерживая рваное дыхание: Конан слишком развязано стонет, невыносимо узкая и горячая.       Она скребет ногтями по столу, выгибается, жмурится, позволяя в меру резко вбиваться в разгоряченное тело. Развратно красивая, взъерошенная, с пьяным расфокусированным взглядом и полностью его. Обито чувствует, как от нехватки воздуха уже кружится голова, дышать нормально у него не получится.       Стараясь не сбиваться с ритма, он наклоняется — неудобно, но желание поцеловать ее шею и плечи сильнее. Облокотившись свободной рукой о стол, он касается большим пальцем ее руки. Конан резко выдыхает, полустон-полувсхлип срывается с её губ и теряется в звуках влажных шлепков.       Обито, не сдерживаясь, прикусывает кожу на загривке, обхватывает ее дрожащее от стонов горло и поспешно зажмуривается. Пытается думать хоть о чем-то кроме ее гибкого тела, чтобы не кончить позорно быстро. В памяти всплывают учебные свитки, которые он заучивал еще в академии и пульс немного выравнивается.       Хлипкий самоконтроль окончательно рушится, когда Конан приоткрывает губы и обхватывает ими подушечку пальца, игриво касаясь горячим влажным языком.       Он резко толкается в нее, и с рыком едва успевает выйти. Утыкается лицом меж ее сведённых лопаток и вздрагивает, изливаясь на бедро.       Конан расслабленно выдыхает и, не сдерживая удовлетворённого вздоха, всем телом опускается на стол.

***

      Дневной свет мягко освещает комнату, рассеивается сквозь прикрытые шторы и льётся по полу.       Конан лениво приподнимает голову, выбирается из его объятий и нехотя опускается на ноги. Она неуверенно переминается с ноги на ногу, обходит разбросанные колючие стебли роз. Обито прикусывает фильтр незажжённой сигареты, чтобы не улыбаться слишком широко и нагло.       Взъерошенная, в его водолазке, она нравится ему до сведенных скул. Хаюми, не стесняясь, выставляет напоказ длинные ноги, и он в который раз скользит по ним взглядом, запоминая каждый шрам на её коже.       — Что ты там ищешь? — расслабленно спрашивает он, пытаясь держать открытыми слипающиеся глаза.       Но Конан молчит, сосредоточенно высматривая что-то в груде разбросанной по полу одежды и растоптанных цветов.       — Ты знаешь, я не смогу остаться.       — Я знаю, — спокойно отвечает она, улыбается уголками рта и приседает на корточки.       — Ты пойдешь со мной?       Обито мнет губами фильтр и нервно вертит в пальцах зажигалку. Ему не на что надеяться. Её место здесь, с неё давно хватит скитаний по свету.       — Если только… — она на секунду замолкает и цепляет пальцами измятый, безнадежно испорченный подарок, — Ты сделаешь мне журавлика?